Ситуация при выходе из метро. Я слышу обрывок фразы. Ее произносит низкий мужской голос: «как мне хочется сесть, почувствовать эти мохнатые ковры» (в этот момент я вижу женщину, которая сидит на ящике, прислонившись к стене в переходе, и держит пустой пластиковый стаканчик), «которые сползают постоянно, бл-ть».
За несколько секунд я успеваю ощутить сопричастность настроению говорящего (хочу гладить мягкий ковер), подвергнуть это настроение сомнению (стыдно смотреть на женщину и мечтать о мягком ковре), испытать отвращение и к говорящему, и к высказанному им желанию. И немного удивиться, конечно, тоже: почему ковры, куда сползают?...
За последнюю неделю я так интенсивно ныряла в околохудожественные практики — проводила сама, вспоминала, читала, описывала — что модус остранения привычных контекстов и внимательного вслушивания в обрывки повседневности никак меня не отпускает.
Вряд ли я бы стала читать текст, подобный этому, будь я на вашем месте. Так что можно смело пропустить его. Скоро я приду в себя (к себе, к саду) и вновь буду писать человеческие тексты нормальным человеческим языком. Можно считать это публичным актом словоплетения и самоутешения.
Неделю назад я пыталась показать студентам из Британки, что такое дрейф. А в четверг мы в таком же формате бродили по Гагаринскому району с коллегами из нашей партнерской компании.
Дрейф — это метод исследования города, придуманный лет 60 назад Ги Дебором и предполагающий быстрое перемещение сквозь разнообразные среды. Важные условия — отсутствие плана, внимание к собственным влечениям и ассоциациям, отсутствие внятной цели и выпадение из трудовой деятельности (нельзя смотреть в Яндекс-карты, отвечать на сообщения, идти по привычным дорогам и т.п.). Желательно также провоцировать ситуации. Что-то такое делать, чтобы город открылся тебе с новой, неожиданной стороны. Например, заговаривать с людьми, заходить в странные места. Еще важно фиксировать все ощущения — во время прохождения или сразу после. Можно зарисовывать, записывать в блокнот или на диктофон, снимать видео или аудио. После дрейфа можно зарисовать маршрут и отметить свои эмоции, чувства, ассоциации и воспоминания.
Такой метод исследования позволяет наиболее объемно зафиксировать субъективный опыт и подобрать интересную оптику для дальнейших исследований. И метод этот очень плодотворный. Чистый гумус. В процессе часто возникают какие-то инсайты. Озарения, то бишь. И плодятся гипотезы, которые потом можно какими-то менее авангардными способами разрабатывать.
Я нарушила базовое условие — изначально была включена в трудовые отношения. Т.е. делала все, приплюснутая грузом ответственности за людей со мной. И, конечно, периодически сверялась с картой. Тем не менее, оба раза что-то интересное все-таки происходило.
В первое хождение студенты предпочли отделиться, внимательно (я надеюсь) изучив инструкцию. Мы остались со Степаном, их руководителем. Мне был хорошо знаком путь, которым мы шли. Однако было странно чересчур близко подходить к зданию Следственного комитета, вплотную изучать стены, смотреть камерам в глаза, заглядывать с фотоаппаратом в окна и снимать растения на подоконниках внутри. Немного страшно.
Так же страшно было заходить и в здание Газпрома. Охранник уверял меня, что теперь оно принадлежит какому-то другому владельцу, но на стене все еще висит золоченая табличка про Газпром и на карте указан и Газпром, и НИИ Газэкономика. Я знала, что наверху есть какой-то купол: обсерватория? радар? Тот же охранник сказал, что это какие-то приспособления ПВО, но уже не работают.
В красных домах зашли в магазин «Охотник». Чучела зверей, амуниция, много-много оружия. Продавец разговаривал со мной спокойно и вежливо, даже не смотря на то, что я встряла в момент продажи чего-то, что стреляет и лишает жизни. Посоветовал сходить в соседнее помещение, там клуб охотников, который тут был всегда (это «всегда» потом звучало неоднократно, при том, что район относительно новый вообще-то).
Дверь, к счастью, была открыта. Нас опять встретили чучела зверей, страшные, угрожающие и невозможно унылые. И везде антураж — какое-то адское смешение застойного тлена с гламуром 90-х (блестящие люстры, факсы и компьютеры). Повсюду чучела и инструкции, куда стрелять, как травить, а еще угрозы — что тебе будет, если ты что-то сделал не так. Секретарь первого этажа (над столом лань) отправила меня к секретарю второго этажа (над столом дикие гуси). Секретарь второго этажа записала мой номер телефона, но позже перезвонила и сообщила, что директор все почитал и отказался со мною общаться. Я его очень понимаю. На его месте, я бы тоже отказалась со мной общаться.
Потом был еще смешной эпизод с текущей водой. Нас привлекло низкое серое здание. Калитка в заборе была открыта. Дверь в здание тоже была открыта. Из дверей выкатывался кольцами шланг, из шланга струилась вода и разливалась маленьким осенним морем, добегала до ворот и дальше смешивалась с естественными лужами. Я залюбовалась. К нам подошла женщина и стала выяснять, что мы делаем и почему пришли. Я ей объяснила, что работаю в музее, что мы исследуем район. Женщина тут же сообщила, что здание 56 года постройки и что тут музыкальная школа, что она тут была всегда. Через минуту уточнила, что школа тут уже 18 лет, а до этого был детский сад. И что, если мы хотим послушать музыку, можем прийти во вторник или четверг. Потом я ее спросила, что течет. Женщина ответила, не задумываясь: вода.
Мне кажется, эти два эпизода уже позволяют считать дрейф состоявшимся. Но было там всякое другое: еще растения в окнах, грустный голубь за решеткой в окне голубятни, облупившееся граффити с кадром из фильма «Любовь и голуби» и замалеванное темно-коричневым другое граффити того же художника. Наверное, это zoom, и вроде бы он умер два года назад. Но я точно не знаю. Граффити эти я люблю. Жаль, что замазали. Потом я пыталась со студентами собрать фидбек в местной кулинарии. Они сказали, что там воняет, есть ничего не стали, и вообще все сжалось, скомкалось и лишилось смысла. Ходить в дрейф надо с единомышленниками. Это еще одно важное правило.
Второй дрейф был уже через два дня и оказался более насыщенным, хотя и менее продолжительным по времени. Мы встретились у Юрия Гагарина, потоптались под памятником, порисовали. Потом отправились в магазин «Ткани». Легендарный магазин, все наши старшие родственники туда когда-то за чем-то ездили. Или ни за чем, просто ездили. Продавщица тоже сказала, что магазин там был всегда. И что она там работает очень давно. Я попробовала уточнить границы ее субъективного «давно», оказалось, это 3 года. Купили кусочек прозрачной ткани с цветочным принтом.
Дом, в котором ткани, окружен со всех сторон мощными потоками машин. Перед ним возвышается памятник Гагарину, с другой стороны здание президиума РАН. А внутри тихий и уютный двор, как везде в этом районе. Будто крепости, окруженные лавиной истории — и каждая защищает укромный внутренний мир. В конкретно этой крепости внутренний мир был представлен двумя мужчинами, лавочками, бутылкой водки. Несильные порывы ветра сдували с деревьев мелкие жёлтые и красные листья. Мы стояли, замерев в нерешительности. Смотрели на мужчин. Мужчины смотрели на нас. Наконец, я поняла, что провалю дрейф (а он уже превратился в товар и был вполне себе продан — и это очередное искажение замысла), если сейчас не сделаю что-нибудь. Поэтому я подошла к мужчинам и стала задавать вопросы. Они отвечали с досадой и неохотно, но не без некоторого любопытства. Я взяла себя в руки и сделала это: попросила налить мне водки. Мои случайные собеседники тут же представились, из анонимных ноликов превратились в живых людей с биографиями («родители были чекисты, да тут все чекисты — вокруг Гагарина») и адресами («Я из того дома, где „Дом фарфора“... Там в первом подъезде все чекисты, в другом все дипломаты; так вот первый подъезд прослушивал второй»).
На одной из школ мы обнаружили пустоту вместо писателя. Опознали над колоннами Пушкина, Толстого, Горького, а над четвертой колонной оказалась пустота. И вот тут мы проделали еще одну штуку, которую проповедовал Ги Дебор — detournement или переворачивание. Мы придумывали, кто там мог быть и за что его соскоблили. Моя версия — Владимир Сорокин. Да, я понимаю, что там был Маяковский и что он просто обвалился, а на реставрацию не было ни ресурсов, ни желания. Но все-таки в моих воспоминаниях там теперь не хватает Сорокина.
Следующая локация для зависания случилась в институте органической химии имени Н. Д. Зелинского. Я делала к прошлой выставке портрет Зелинского пластиковой 3-d ручкой, так что не могла не зайти в его НИИ. Ну, конечно, не дальше проходной, но какое-то ощущение все-таки удалось уловить. Например, шкаф со стулом и веником — почти оммаж Кабакову. Или комната сенсорной разгрузки. Устал от людей — можешь посидеть в шкафу и отдохнуть. Или высокий подоконник с разноцветными растворами кислотных цветов. Как в детских наборах, любимых моими далекими от науки детишками. Лепнина и люстры на потолке, цветы в горшках повсюду. Мощь и величие: здания, ступеней, портика с колоннами, термометра, людей на химическом иконостасе.
Были и еще разные удивления, замедления, переживание бесконечной колючей проволоки вдоль зданий других НИИ. С фасада все выглядело величественно, а со стороны переулков — зловеще и угрюмо. И еще как-то бедно...
Но один дом в череде НИИ оказался богатым. Загордился от Ленинского частоколом туй, во дворе можжевельники и разноцветные барбарисы, черные гелендвагены и инфинити. Со своей церковью прямо на территории. Оказалось, там располагается «российская вертикально-интегрированная компания, один из ведущих мировых производителей фосфорсодержащих удобрений». Рядом еще Роснефть. Видимо, церковь делят пополам, общие какие-то грехи искупают.
Дрейф завершился моим фиаско. Мы вошли в открытые ворота. Это был математический институт. Я стала в очередной раз фотографировать цветочки в горшках на подоконнике. Через окно. Вышел охранник и потребовал у меня документ. Я зачем-то дала ему мой пропуск и зашла вместе с ним в здание. Он стал куда-то звонить в панике. Я сказала, что он нарушает закон, и почти силой отняла у него мой пропуск. Он что-то бормотал про росгвардию и тянул время. Я жутко испугалась (потому что дразнить охранников нельзя даже во время дрейфа), вылетела из здания и попросила остальных бежать к воротам. Тетенька-охранница уже выскочила из своей будки и закрывала левую створку. Я быстро подбежала к правой створке, вцепилась в нее. Женщина спрашивала, что случилось, и пыталась отобрать у меня ворота. Я не отдавала и ждала, когда друзья выйдут.
С улицы Губкина мы вышли на Вавилова, я увидела, что там тоже есть ворота и они вполне себе открыты. Можно было спокойно выйти через них. И вообще вся ситуация тут же предстала в параноидально-комическом свете. Я была не в силах и не в тайминге продолжать дрейф, а потому мы сели на трамвай (воспользовались-таки навязанными свыше маршрутами) и доехали до метро Университет. В вагоне метро нас облизали с головы до ног две чудесные собаки. И это было очень терапевтично. Потом у нас были лекции и обсуждения, все спокойно и дружелюбно. Но к вечеру я все равно вспомнила события этого дня и немножко поревела.
У нас также были и нормальные экскурсии (даже две), и блуждания по онлайн-картам и чужим воспоминаниям на pastvu. Больше всего фотографий ожидаемо скопилось вокруг цирка. Но, возможно, я и искала уже с некоторым сформированным прицелом. Кажется, в итоге этих походов, дрейфов, завглядываний в чужие окна у меня сложился вполне субъективный образ района. Две точки напряжения — президиум РАН и цирк — задают образ репрессивного гиперрационального пространства, упоенного собственным величием и подавляющего всякое живое, маленькое, слабое. Здесь живут и работают умные, высокообразованные люди, перехитрившие природу и подчинившие всякое физическое тело (в том числе, и свое) великой силе разума. Между строк отмечу, что это, конечно, очень субъективное обобщение, фантазия на тему идентичности. Так-то я и сама живу в Гагаринском районе. И вообще... Здесь живут мои друзья, и, дыханье затая, в ночные окна вглядываюсь я. Но мысль про «Диалектику просвещения» на примере отдельно взятого района меня очень веселит и вдохновляет.
Моя неделя блужданий не закончилась Гагаринским. С первыми лучами каникул мы поехали в Сергиев-Посад. Сначала мы доверились детям и послушно шли за ними: через памп-трек, заброшки 90-х ( покинутые красно-кирпичные замки, где дети обнаружили ковры и подушки) и стекающие грязевыми потоками холмы. В какой-то момент обнаружили себя за три километра от центра в Черниговском скиту. Возвращались с ноющими, голодными подростками уже не так бодро и весело. На следующий день я осталась за единственную старшую и взяла командование в свои музейные руки. Лично для меня оказался наиболее важным самый сомнительный из музеев — Музей советского детства, где ностальгия превращена в очень прибыльный и вполне тиражируемый товар. Вообще, в Сергиевом Посаде в равной степени успешно торгуют и заветами Ильича, и образами Сергия Радонежского. Экскурсовод по советскому детству (педагог с тридцатилетним стажем) так описывала грузовик с зарешеченным окном в кузове: «кто сейчас считается самым крутым? Тот, у кого есть семнадцатый айфон. Но потом выйдет восемнадцатый, девятнадцатый — и этот парень перестанет быть самым крутым. А раньше самым крутым был владелец вот такого грузовика для перевозки цирковых животных. С ним ничего не могло случиться. И хозяин не переставал быть крутым. Такой грузовик стоил космических денег. В округе только у одного-двух мальчиков могли быть такие машины. В них сажали кота, потом, правда, отпускали».
В этом нарративе меня восхищает все: и апелляция к вечности (неизменный статус «крутого»); и нерефлексивное превознесение этого самого «крутого», пиетет перед высоким статусом; и сиюминутная жестокость к животному, предлагаемая как забава и just for fun, к тому же с героическим флером (поймали, посадили, покатали); и «космические» метафоры применительно к товару и объекту желания (собственно, грузовику); ну и, в целом, поэтизация и романтизация советского прошлого как утопии утраченного рая. Возможно, наша мисс Советское Детство и думает как-то иначе, однако выдает на экскурсионном репите раз за разом именно эту версию (да, мы послушали, следующей группе воспроизвели тот же нарратив). И все это мне показалось эдакой преувеличенной рифмой к моим ощущениям от дрейфов и экскурсий по Гагаринскому району. Как будто, кроме воды, на самом деле, ничто особо не течет и не изменяется.
Машину с решеткой я уже нашла на авито. Она стоит каких-то вменяемых денег и на ней написано «Цирк». Бинго.