Заходить в пещеру, полную пережаленных сородичей, не хотелось. Между ног нестерпимо чесалось. Я вздохнул и, решившись получить сполна то, что заслужил, смиренно вошел.
Пещера громко и задорно гудела. На большом плоском камне разливалось ароматом внушительное нагромождение сот, а соплеменники потешались друг над другом, показывая пальцами на раздутые места и вспоминая подробности приключения. Некоторые не могли теперь сидеть. При этом, как обычно, все безбожно врали.
Когда я появился, припадая на каждую ногу, морщась от серьезных неудобств в паху и заковылял среди народа, раздался новый взрыв неудержимого веселья. Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что тоже оказался ужаленным и в этом не отличался от других.
Многие ели мед огромными кусками, и я серьезно предупредил их не слишком увлекаться, чтобы животы не раздуло. И на этот раз ко мне прислушались.
Воодушевившись удачей, я решил запастись еще и горным луком. Он рос густо повсюду, хотя и был мелким. Я натаскал в пещеру его огромное количество: зимой пригодится. На этот раз народ не пожелал мириться с противным запахом, и меня заставили убрать луковые запасы подальше.
Вспоминая про хлеб, я везде искал пшеницу, но подходящие колоски нигде не росли. Часто воображая, как я буду одаривать народ технической цивилизацией, в голове сложилось то, что предстояло найти для реализации самых важных вещей. Но для пороха не находилась сера. Даже сделать колесо оказывалось невозможным: чтобы согнуть обод из дерева, его нужно распаривать и вкладывать в формы, а потом обивать железом чтобы колесо не разлетелось о камни. Но распаривать было не в чем. Все мечты, как только начинал всерьез о них задумываться, оказывалось очень непросто реализовать. У меня были воплощения в высокотехнологичных обществах и там я бывал хорошим специалистом, но все практические знания тех эпох для реализации требовали высоко развитых технологий. Знания программиста, физики вакуума или нейроимплантов были сейчас совершенно бесполезны.
Выпал первый снег и почти сразу растаял, но у всех включилась сонная апатия. Может быть мы впадаем в зимнюю спячку?
Три самки ходили с большими животами, в том числе моя мать. Участились мелкие ссоры, но как только доходило до драки, вмешивался отец и своей неизменной двойной затрещиной моментально стирал причину ссоры в головах зачинщиков. Он это делал не для того, чтобы обеспечивать порядок, а просто драки бросали вызов его приоритету агрессивных действий.
Мои зубы росли как у крокодила, и я оставил мать в покое, довольствуясь взрослой едой со всеми у костра.
На охоту народ вообще перестал выходить, а многие повадились отлучаться в гости по соседним пещерам. К нам тоже заглядывали соседи, и это скрашивало тоскливое безделье. Начали больше заготавливать сухих веток и собрали кучи метательных камней. Как мне объяснили, чтобы отпугивать волков. А это означало, что я уже сам не смогу выйти в то время, как голодные твари рыщут вокруг.
Мои сородичи перестали купаться в речке и в пещере стояла вонь, которая била в нос всякий раз, когда я возвращался со свежего воздуха. Да еще у всех в шерсти водились блохи. Они умели кусаться без боли и почти не мешали. Но иногда их беготня по телу становилась невыносимой как китайская пытка капанием на голову. Характерными сценками семейных идиллий было копание в шерсти друг у друга.
Мне снились чудесные сны. Мозг, загруженный дневными впечатлениями, проигрывал самое важное, но при этом вытаскивал из моей вековой суперпамяти то, что подходило по смыслу и возникали невероятно причудливые и впечатляющие сюжеты. Проснувшись потрясенный, я осмысливал впечатления, связывающие мою пещерную действительность с тем, что я приобрел в прошлых воплощениях с совершенно неожиданной стороны.
Мой не по возрасту быстро развивающийся мозг стимулировал развитие тела. Внешне я уже походил на трехлетнего, а координация и мышечная сила соответствовала шестилетнему.
Из ивовых лоз я сплел корзинки, куда можно было набирать камни. Потом носил их на плечах, приседал и бегал с ними. Горизонтальная ветка дуба, растущего недалеко от пещеры, стала моим турником. Я подвесил на сушеных скрученных кишках бревно и обернул его плетеной травой, чтобы отрабатывать удары, что вызвало по началу острый интерес у подростков. Но из-за холодов мало у кого появлялось желание наблюдать за мной. Несколько беззлобных шуток у вечернего костра, и племя в очередной раз свыклось с моими новыми чудачествами.
Я усиленно тренировал свое тело и все время подумывал о подходящем оружии. Во многих прежних воплощениях я бывал хорошим воином, а в одном - даже очень продвинутым мастером. Но хотя я понимал дух боя и знал технику выполнения огромного числа приемов, моему телу еще предстояло воплотить все это в рефлексах. Некоторые вещи я отрабатывал на подростках, пока те не стали избегать открытых стычек со мной. Они на лету схватывали отдельные мои приемы, но общего духа ведения боя у них не было, и все приемы на деле у них оказывались не связанными и почти бесполезными.
Иногда даже отец и многие взрослые самцы с любопытством следили за моими боями. Я легко валил одиннадцатилетних. Конечно, мой относительный вес был смешон, и для победы мне приходилось использовать массу противника, выводя его из равновесия.
Я слишком хорошо понимал важность своей физической формы и намеревался в короткий срок стать опаснее любого зверя.
Народ довольно тщательно готовился к зиме и это заставляло меня думать о том, какие реальные опасности предстоит пережить. Входное отверстие в пещере в месте, незанятым костром, предельно сузили, укрепив по бокам бревна, под руками были кучи метательных камней и ближайшие ниши полные дров. На ночь выход закрывался тяжеленным бревном и мочиться позволялось в глубокой темноте дальних ходов.
Костер горел недалеко от входа и рядом, как всегда, сидело несколько сородичей, подкладывая ветки. Теплый сквозняк, зарождающийся в таинственных глубинах пещеры, относил дым к выходу, но изредка ветер снаружи преобладал и тогда дым на короткое время вызывал злобное ворчание и кашель.
Одно из неписаных правил племени заключалось в том, что те, кто озаботились в очередной раз возиться с костром, засидевшись допоздна, должны были сохранять его до следующего утра. А это требовало определенной ловкости и осторожности. Хотя у нас шерсть растет довольно плотно, но почти у всех мужчин были опалены лапы.
Однажды оставленная в камнях куча горящих углей прогорела слишком быстро, и утром проснувшиеся дежурные не смогли раздуть пламя. Двое еще совсем молодых самцов, по-детски переругиваясь, принялись готовить деревяшки для получения огня. Я удивился незначительности проблемы.
- Гизак! Я схожу к соседям за огнем!
- Нет!
- Почему?
- Попросят много сушеного мяса и фруктов.
Ну что ж, интересно будет посмотреть на процесс. Это оказалось не так уж сложно.
Разогрев деревяшки в еще не остывшей золе, подростки начали втирать меньшую в большую со страшным усердием, постоянно меняясь. Прошло всего несколько минут и в заранее проделанном углублении, куда вложили пучок сухого мха, появился дым, и мох вспыхнул. Втиральщик, который добился этого, обрадовано заорал и в щенячьем восторге пнул напарника под зад. Тот чисто по-дружески, со всей силы, ответил по плечу, и деревяшка с огнем вылетела из лап. Под злорадный гогот наблюдателей они принялись готовиться к новому заходу, для чего нужно было сначала восстановить силы.
Когда снег лег основательно, в пещере стало тоскливо как на подводной лодке. Многие занимались тем, что обрабатывали все новые и новые камни для своего оружия, общие игры стали более жестокими, что и подогревало некоторый интерес. В дальних ответвлениях пещеры уединялись парочки, тоже в основном для развлечения. К моей некоторой печали Шида нисколько не отставала от других и время от времени пропадала то с одним, то с другим молодым самцом. Она пользовалась определенной привилегией и всегда сама выбирала партнера. На меня она вообще не смотрела, так и затаив обиду.
Однажды у вечернего костра, после попыток поддержать ленивый треп выяснилось, что сегодняшних событий явно для этого не хватает. Старые же истории так поистрепались, что вызывали неудержимое зевание, что было сигналом заткнуть пасть говорившему.
В гнетущей тищине лишь потрескивали ветки в огне, кто-то лениво пукал, какой-то ребенок было заплакал и тут же смолк, получив оплеуху от матери.
Мурак слегка поерзал, - это значило, что он намерен расшевелить народ своим словом, и поднял свои горильи лапы, а это значило, что слово пошло и остановить его уже безнаказанно невозможно. Пока рассказчик в силах держать лапы, он имеет право говорить.
- Еще когда я был молод, - начал он и кто-то мучительно вздохнул, удерживая зевок от узнавания старой истории, - то каждой весной, в Ночь Луны я-а-а-а…
- Кто еще хочет есть?! - рявкнул Гизак во внезапном приступе заботы о племени, с непринужденной ловкостью всовывая Мураку в пасть сушеную лягушку.
Пасть с хрустом сомкнулась, сокрушая тростиночки лягушачьих костей, Мурак прикрыл глаз от удовольствия, и его лапы бессильно опустились.
- Ловко ты его остановил! - риторически воскликнул музыкант Шекил, исполняющий также обязанности законника племени.
Перебить рассказ - серьезный проступок, безоговорочно осуждаемый всеми. Но Гизак изобразил невиновность на морде.
- Пусть Мурак сам скажет, я остановил его или я накормил его?
Я мысленно зааплодировал неожиданной находчивости отца.
Мурак шесть секунд дожевывал лягушку, соображая.
- Накормил, - вынужден был он признать и облизнулся, - но... и остановил тоже…
- Мурак! - мой отец был не на шутку возмущен, - разве ты не сам выбрал: или продолжать говорить, или есть лягушку??
- Сам, - Мурак наморщил лоб, - но теперь я уже не помню, какое слово хотел сказать…
- Может теперь ты сам что-нибудь расскажешь? - компромиссно предложил Гизаку Шекил, - Или, - он решился на иронический ход на грани дипломатии, - за тебя скажет Трепло Туюм?
Многие одобрительно заржали, а Гизак добродушно оскалился, повернулся ко мне и поднес, как бывало раньше, свой палец к моему носу. Сработал хорошо укрепленный рефлекс, и я машинально выдал увесистую версию сокрушительной ругани.
Многие женщины и подростки втянули головы в плечи потому, что такая ругань была привилегией достаточно сильных. Мужчины на секунду онемели, но когда Гизак добро осклабился, заржали в диком восторге.
Тогда я заерзал и поднял лапы.
- Я сейчас расскажу одну историю, которая еще не случилась.
Никто никогда не слышал историю, которая еще не случилась. Все затихли, раскрыв пасти.
- В огромной пещере около огромной реки жило очень многочисленное племя. У них был вождь. Его звали Одиссей.
Я самобытно упростил свой рассказ в расчете на восприятие сородичей, и они внимали как дети. Через пятнадцать минут у меня устали лапы и мне позволили их опустить, но продолжать рассказывать! Такого еще не было. Просто, когда у меня лапы бессильно опустились никто, даже Шекил не стал возмущаться.
С тех пор ни один вечерний костер не обходился без моего рассказа. А источник был практически неиссякаем. Но это нисколько не добавило уважения ко мне. Я оставался лишь развлечением на вечер и лекарем на случай болезней. Иерархия уважения завоевывалась силой и влиянием. Места каждого были определены. А я не требовал ничего взамен того, что давал. Как же я мог занять чье-то место?
Однажды я случайно заметил, что один молодой и неприятный мне из-за излишней борзости самец, примерно семнадцати лет, играет подаренным Шиде кристаллом горного хрусталя. Я с безразличной мордой подошел к нему.
- Зидан, ты знаешь, что это у тебя?
- Водяной камень, - снисходительно оскалился он.
- Тебе Шида дала?
- Что надо? - он настороженно уставился на меня.
- Зидан, это не водяной камень! - сказал я таинственно, - Это камень снов.
- Что? - он был очень удивлен.
- Я могу показать тебе, как им можно делать очень приятный сон.
Никто в племени не мог противостоять соблазну подобных развлечений.
- Покажи!
- Пойдем!
Мы отошли в дальний конец общего зала, где голоса едва слышались и все погружалось в полумрак.
- Ложись удобнее, - я показал на выступающую нишу.
Зидан, недоверчиво хрюкая, развалился на гладком камне. Я был уверен в исходе потому как слишком много раз проделывал подобное в ипостаси ассистента доктора Эриксона, так что выдернул длинный волос из его гривы и привязал кристалл.
- Смотри на него внимательно! Только на него!
Я принялся раскачивать маятник перед его мордой. Костер издали отбрасывал блики на кристалл, и тот завораживающе искрился.
- Скоро ты заснешь, и тебе будет сниться очень приятный сон, - уверенно пообещал я.
Зидан не выдержал и пары минут, как его глаза стали слипаться. В это время я негромко заряжал его.
- Зидан! - ровно и твердо говорил я, - Ты уже спишь. Ты слышишь только меня и делаешь только то, что скажу я.
Вскоре он был полностью мой.
- Ты проснешься только когда я разрешу тебе. Когда ты проснешься, ты сразу подойдешь к Шиде и отдашь этот камень. И больше никогда не возьмешь его.
Я поднял его лапу. Она осталась в воздухе как подвешенная. Тогда я изобразил из его воскообразного тела немыслимо странную позу и позвал всех.
Народ подходил и настороженно изумлялся.
- Что с ним? - ткнул пальцем отец.
- Видишь красивый камень на нем? - спросил я, подергивая за нитку кристалл, лежащий на лохматой вздыбленной груди. - Это был мой камень, но я подарил его Шиде.
Все уставились на Шиду, испуганно вытаращившую глаза. Я почувствовал, что, кажется, опять перестарался, но было поздно.
- Поэтому только Шида может играть с ним! - продолжал я, - А другой застынет в такой страшной позе! Вот, смотрите!
Я начал демонстративно выгибать лапы Зидана.
- Он умер? - спросил Гизак.
- Да, он умер, но я могу разбудить его.
Гизак с сомнением посмотрел на меня: не слишком ли нагло я принялся врать?
- Так не бывает, - изрек Шакил, - или умер или не умер!
Гизак схватил Зидана и сильно встряхнул. Но в результате только лязгнули зубы, и соответственно изменилась поза. Все испуганно примолкли.
- Он не почувствует тебя, даже если ты оторвешь ему яйца, - убедительно пояснил я.
- Разбуди! - сказал Гизак.
Я глубоко вздохнул.
- Хорошо... Зидан! Проснись!
Тело Зидана обмякло, лапы опали. Он открыл глаза, с удивлением оглядел толпу, сжал кристалл в лапе и поднялся. Потом набычил надбровные валики, нашел взглядом Шиду, прячушуюся за матерью и молча сунул ей кристалл. Та сначала попятилась, но затем схватила его и убежала.
Зидан с удивлением смотрел на собравшихся вокруг него.
- Чего? - выкрикнул он затравлено и увидел меня.
- Зачем позвал всех? - прошипел Зилан, озираясь.
- Чтобы все видели, как спят от камня снов.
Зидан молча впился в меня злобным взглядом, но ничего не посмел сделать и ушел.
После нескольких обсуждений у костра тема иссякла и про нее забыли, как про одно из недоразумений. Множество необъяснимых вещей постоянно происходило вокруг, нисколько не более понятных и мой фокус с гипнозом не казался чем-то более удивительным. Но случай с камнем связали со мной как еще одну странность, которую нужно опасаться. У меня набралось уже немало таких странностей, и эта теперь пересилила шарм от моих рассказов у костра. Меня больше не просили рассказать еще что-нибудь. И камень теперь был у Шиды, что делало ее такой же опасной как я.
На ночь я устраивался в самой глубине ниши, среди наших запасов. Мать обычно ложилась чуть ближе к выходу, и еще дальше ложился отец, когда не оставался среди дежурных у костра.
Все стены пещеры покрывали белые узоры кальцита, сложнейшие переплетения натеков, мелкие проходы, колонны и отверстия. Через один из таких проходов, когда костер горел достаточно сильно, примерно в метре от нас, была видна ниша Зидана. Там спали еще двое отделившихся от родителей самостоятельных самцов: Ундук и чуть более молодой Карид.
Проснулся я от дикой боли в ступне, вскочил в полумраке и, протянув лапу, пальцами почувствовал кровь. В тот же момент нахлынуло ощущение, что такое уже было со мной и повеяло присутствием моего наставника, как тогда на реке, когда меня выловил отец. Я с удивлением понял, что именно в эту ночь почему-то спал не как всегда головой к удобной выемке прохода в соседнюю нишу, где протекал чистый воздух из недр пещеры, а ногами к ней.
Я растолкал отца и тот, перевалившись через испуганную мать, спросил, что мне нужно.
- Кто-то меня пытался убить! - прошипел я, - Нужен огонь, у меня течет кровь!
Отец быстро вылез из ниши и бросил в костер веток. Я вылез за ним, испачкав мать кровью.
- Покажи!
- Вот! - я показал ступню, глубоко пробитую каменным наконечником, - Меня ударили через проход к Зидану. Кто-то думал, что попадет в голову, но я спал наоборот!
Кровь шла не очень сильно и я, подковыляв к выходу, начал прикладывать снег к ране.
Отец приволок одной лапой упирающегося Зидана. Тот ощерился как затравленный волк и совсем не выглядел только что проснувшимся. В другой лапе у отца была охотничья палка с окровавленным наконечником.
- Зачем? - еле сдерживаясь, спросил он, нервно подергивая палкой.
- Он показал меня всем!
- Тебя усыпил камень! - сказал отец.
- Да!
- Зачем его отобрал?
- Она сама дала!
- Никто не даст такой камень!
- Я не хотел идти с ней опять, и она дала! - визгливо крикнул Зидан.
Я вытаращил глаза от такого откровения.
- Ты хотел убить. Теперь я должен отправить тебя в Мир За Горами! - отец задышал чаше.
Зидан съежился и задергался изо всей силы. Отец свалил его на землю и замахнулся палкой.
- Стой! - заорал я.
Отец на мгновение замер, но скривился и опять замахнулся.
Я метнул в отца окровавленный снежок, и тот разлетелся у него на голове.
- Гизак!!! Это я виноват!
Отец медленно опустил палку и уставился на меня.
- Я думал, что он отобрал! - сказал я и зачерпнул новую порцию снега, - Отпусти его!
Зидан вскочил и убежал. Отец молча постоял около меня и тоже ушел.
Я знал, что никто в пещере не спит, и все слышали, что происходит. Но ни один не посмел встать и подойти.
Ступня начала неметь от холода, и кровь остановилась. Рана выглядела очень неприятно, и я не знал, что с ней делать. Боль отдавала во всю ногу, становясь невыносимой. Я допрыгал до своей ниши, нашел еловую смолу и смазал рану. Когда жгучая боль немного отпустила, я лег, но от боли не мог заснуть до утра. Мать так и не сказала ни слова. Я чувствовал себя ужасно одиноким. Под утро, кажется, я заснул.
Когда стало светло, посмотрел на рану. Ночью шла кровь. Я убрал пятку из маленькой лужицы. Голова кружилась и хотелось пить.
Сначала я съел меда, полежал еще немного, натянул на себя свою шкуру и начал осторожно выползать. В пещере было непривычно тихо. Отец отвечал кому-то короткими негромкими репликами.
Прыгать на одной ноге стало трудно потому, что все отдавалось болью в ступне. Я взял отцовскую охотничью палку и, опираясь на нее, вышел на снег. Когда я добрел до речки, ступня охладилась, и боль слегка затихла.
Хотя воды стало значительно меньше, чем летом, но течение оставалось достаточно быстрым, а зима недостаточно холодной, чтобы заморозить реку льдом.
Я напился и начал подниматься, когда почувствовал что-то сзади. Из-за дальних кустов на меня смотрело несколько пар волчьих глаз.
Как только я их заметил, они начали подбираться, следя за каждым моим движением. Я взмахнул палкой и крикнул. Они пошли быстрее. Я завопил и, подняв палку, приготовился.
Один из волков внезапно жалобно взвизгнул и подпрыгнул в воздух, другие настороженно оглянулись. Рядом в снег впились несколько камней, и волки бросились в кусты.
Я отошел от реки, встал и облегчился. Потом вернулся в пещеру и сел у костра.
Отец протянул мне горячий печеный корень. Я взял, посмотрел на отца с благодарностью и молча принялся есть.
Я замечал, что из-за камня все стали избегать Шиду. После нескольких неудачных попыток заигрывания с самцами она замкнулась и почти постоянно сидела в своей нише рядом с матерью. Меня она ненавидела так сильно, что я это чувствовал всей своей шкурой. Но камень не возвращала. Вероятно, просто из страха.
Атмосфера в пещере становилась невыносимой. Вечерних разговоров у костра не получалось. Когда я сам пытался что-нибудь рассказать, меня воспринимали с напряжением. В таких случаях лучше всего уйти куда-нибудь подальше от сородичей или купить их расположение новой несомненной пользой.
Я давно хотел пойти обследовать глубинные лабиринты нашей пещеры. Из нашего зала туда вели два хода. Никто не осмеливался забираться далеко. Но моя ступня исключала возможность такого путешествия. И я придумал себе другое занятие.
Наскоблил острым камнем темной зеленоватой глины со склона недалеко от выхода, густо замесил с водой и слепил несколько небольших чашек для пробы. Мне повезло: глина оказалась подходящей. Первые две попытки обжечь чашки в костре не удались, но вскоре я научился это делать. Это окрылило меня, и я соорудил из камней небольшую печь для обжига.
У меня не было крутящейся подставки, и выделка форм занимала много времени, но мне некуда было спешить. Вскоре у меня начала получаться неплохая глиняная посуда. Никто не мешал мне.
На той же печке я попробовал вскипятить воду в чашке, и мне это удалось.
В самой большой глубокой чашке я вскипятил воду, бросил туда сухих фруктов и, дав немного остыть, положил мед. Я начал разливать ароматный напиток по нескольким имевшимся чашкам и все, кто пробовал, снова становились моими друзьями. В душе, по крайней мере, они были благодарны потому, что никогда в жизни ничего подобного не пробовали. Даже уныние и апатия исчезли.
Когда же я сварил отличный суп из сушеного мяса и кореньев, то настроение у всех поднялось почти до летнего уровня. В этот суп я добавил собранный осенью лук, и с этого момента народ оценил его.
Теперь многие увлеклись изготовлением посуды еще и потому, что соседи, попробовав еды нового приготовления, выменивали нашу посуду за большое количество припасов. Жизнь опять становилась сносной.
Мне было грустно думать о том, что отношение ко мне строилось только в зависимости от пользы, которую я мог принести, а в остальном росла пропасть непонимания. Это было несправедливо, но я легко подавлял рвущееся из моей души чувство враждебности. Похоже, мои проблемы здесь только начинались. Я это чувствовал и боялся. Легче не думать о таком и радоваться благополучию в настоящем.
Возможно, единственным выходом оставалось стать суровым и беспощадным, чтобы своей властью не дать свершаться конкретным бедам и не допускать сомнений. Но смогу ли я что-то кардинально изменить, став сильнее Гизака и заняв его место? Ведь я просто начну выполнять привычную всем и понимаемую всеми роль, а новшества, внедряемые силой, а не пониманием, возведут границу между мной и остальными.
Я зримо ощущал всю ту огромную пропасть недостающих представлений, которую нужно постепенно заполнить, чтобы прийти к желаемому уровню отношений.
Мои ранние мечты возвысить племя до культуры моих представлений теперь выглядели очевидно невыполнимыми и наивными. Но я очень хотел найти верный путь, иначе терялся весь смысл моей жизни здесь.
Детский мозг - это очень непосредственное и беспокойное устройство. Я долго пытался сосредоточиться и отвлечься от реальности. Мне показалось, что в какой-то момент это удалось, и я задал свой вопрос наставнику: что делать? Четкого контакта не получилось, и я так и не понял: он ли ответил мне или же это было мое собственное подсознание. Ответ сводился к тому, что я должен насаждать доброту к близким в сердцах окружающих и не порождать ненависть. И пусть хотя бы одно существо полюбит меня и станет понимать, как самого себя. Можно было и не спрашивать: во всех последних воплощениях от меня ждали именно этого. Значит - подсознание.
Ступня почти зажила и напоминала о себе только по ночам. Рана не загноилась. Не высохшая еловая смола оказалась отличным средством, да и на мне все зарастало как на собаке, - преимущество детского возраста.
В один из прекрасных солнечных дней, когда сытое племя томилось в безделье, я сумел разжечь общее любопытство, новой соревновательной игрой. Сначала я рассказал идею отцу так, что его эта идея увлекла его и он объявил всем, что его Туюм может всех разшевелить новым способом.
Я вывел всех на искрящийся под теплыми лучами снег, разделил поровну, прочертил границу и строго наказал не пересекать ее. Две армии стояли друг перед другом, радостно предвкушая веселье, и пещерные шуточки так и сыпались с обеих сторон.
- Смотрите! - крикнул я и слепил крепкий снежок, - Это мой метательный камень. Все, кто рядом со мной будут биться этими снежными камнями с теми, кто напротив. Понятно?
Я размахнулся, и на лбу Гизака красивым веером, подсвеченным солнцем, разлетелись снежные брызги. Тот, как и в прошлый раз, даже не подумал уклоняться от какого-то снежка, и только глупо скалился в непонимающей улыбке. Но большинство ухватило суть игры быстро. Две команды дикарей взревели, и началась снежная битва.
Как бы я хотел иметь эту фотографию, где мохнатые, голозадые пещерные существа, рычащие по-звериному и оскаленные подобием жизнерадостной улыбки, кидались снежками как дети. Тогда я запечатлел эту сцену намертво в памяти.
Меня радовало, что Шида забыла отчужденность и резвилась с диким смехом как все. Мне даже показалось, что она перестала избегать меня.
Ближайшие соседи были привлечены нашими криками и, конечно, пожелали участвовать. Мы тут же разделились пещера на пещеру, и бой продолжался пока кто-то в диком азарте желания победы не впечал в свой снежок камень и на лбу игрока соседнего племени не выросла большая шишка. Чуть было не началась настоящая битва, но Гизак и Колап сумели остановить стихию. Шекил с законником другой пещеры затвердили правило, по которому камень в снежке будет компенсировася тройной добычей из запасов.
У меня появилась надежда, что с помощью новых игр удастся внедрить и новые этические правила.
От снежковой битвы все устали как после охоты. С тех пор мы не пропускали напрасно дни оттепели. К нам начали приходить команды даже из дальних пещер. Иногда мы сами всей толпой шли к соседям, чтобы вызвать их на бой. Правила все усложнялись, превращая игру в настоящую спортивную традицию.
Мы перезнакомились со всеми. Одним из интересных результатов стало то, что Зидан позвал одну из симпатичных соседок жить с ним в нашу пещеру. Она согласилась, и больше не потребовалось никаких формальностей. Тут же к нам была перенесена ее доля соседских общих запасов, и Зидан со своей новой подругой стали жить в ранее пустовавшей нише.
Снежная игра очень немало поменяла в нашей жизни. У меня появилась надежда, что путь возвышения я так или иначе найду.
По ночам начали досаждать волки. Теперь костер ярко горел всю ночь, и у входа всегда было несколько дежурных, которые отгоняли камнями особенно отчаявшихся тварей.
Мои рассказы опять стали популярны, и племя засиживалось допоздна, подолгу споря после каждой рассказанной истории, в которые я ненавязчиво вплетал идеалы своих представлений о справедливости. Я старался быть со всеми мягким, балансируя на той границе, за которой это могло быть расценено как слабость. Это давалось легко потому, что к моим странностям давно привыкли и меня больше не воспринимали вне племени.
Однажды ко мне подошла озабоченная мать моего сверстника и попросила вылечить его. Я подошел к шкуре, на которой тот лежал, и мать показала мне большую шишку на его боку. Это был нарыв. Видимо после укусов блох ребенок расчесал это место и внес грязь.
- Надо было сразу позвать меня! - вздохнул я, - Теперь будет трудно вылечить.
- Раньше шишки сами проходили!
Это было плохо. Значит, у него уже была заражена кровь.
Я выбрал длинную и узкую глиняную посудину, набросал туда щепок, натянул на горлышко подходящую промасленную кишку, из тех, что раньше использовали как емкость и, прокалив на печи, собрал деготь. Потом размешал небольшое количество меда и дегтя и густо смазал шишку, залепив ее шерстью. Приготовил горячий напиток из трав, сушеной ежевики и, чуть охладив, добавил меда, чтобы мать поила ребенка.
Но сверстника спасти не удалось. Хотя шишка через пару дней стала гораздо меньше, но появилось сразу несколько новых. Еще через два дня ребенок умер.
Пожалуй, я был расстроен больше всех. Никто не разделял моей печали. Дети вообще очень редко оставались в этом мире, им гораздо больше нравился далекий счастливый Мир За Горами. Они приходят оттуда и возвращаются обратно. Что особенного?
Но я находил оправдание в другом. Если бы выживали все, то скоро в пещере просто не осталось бы места. Это было хорошо, что выживали только самые крепкие. Поэтому я оставил мысли о том, чтобы экспериментировать с плесенью для получения антибиотиков.
И вот случилось, что Гизака охватила блошиная вертячка. Это чисто психологический синдром. Просто однажды становится невыносима эта суетня в шкуре, да еще настроение способствует. И тогда хочется бить все вокруг.
И вот Гизак с диким ревом молотил своей охотничьей дубиной по сталактитам, а народ расползался от него в разные стороны.
Я снял с костра кувшин с недавно поставленной водой и плеснул прямо в пасть Гизаку, когда он оказался передо мной. Тот захлебнулся на мгновение, взмахнул лапами и, вздохнув, судорожно закашлялся и на время забыл про блох. В следующее мгновение я оказался висящим перед его оскаленной мордой.
- Я могу сделать, чтобы у тебя больше никогда не было вертячки! - спокойно сказал я.
Гизак сквозь ярость заставил себя понять смысл сказанного и, успокоившись, поставил меня на ноги.
- Сделай!
- Хорошо. Но если я выгоню блох только у тебя, они снова полезут от других. Нужно выгнать блох у всех!
- Выгони у всех!
Я рассказал, что нужно делать, а сам приготовил большую порцию дегтя в жире.
Гизак тут же погнал народ купаться в ледяной воде. Когда прыгающие от холода вокруг костра соплеменники начали подсыхать, Гизак с Мураком хватали по одному каждого, а я втирал им в шерсть деготь в жире. Только Мурак посмел отказаться вонять дегтем, и Гизаку пришлось предельно напрячь свой авторитет.
Во всех семейных нишах я насыпал измельченной сухой ромашки из своих запасов, и с блохами было покончено. Народ перестал чесаться.
Соседи очень быстро прознали, что мы больше не страдаем от блох. Первым к нам пришел Колап, но Гизак не посадил его рядом.
- Мы, Колап, теперь чистые, а ты грязный, - объяснил он.
- Знаю, - насупился Колап, - А сколько добычи стоит стать чистым?
- Гизак, - поторопился вмешаться я, - Кто придумал, как выгнать блох?
- Ты.
- Тогда можно я сам скажу, сколько добычи это стоит?
- Скажи, - беззаботно оскалился Гизак от моей новой причуды.
- Колап! Это стоит нисколько добычи.
- А это много? - нахмурился Колап.
В тот же день все соседи тоже избавились от своих блох. Но самое приятное, что ритуал коллективного купания мы теперь проводили каждую неделю, и звериная вонь немытых тел быстро выветрилась из пещер.
Мягкая зима закончилась, но снег еще лежал. Мне еще не исполнился год. Eсли следовать традициям племени, то на всех приходится одно время, когда прибавляется год к возрасту. Это случается весной, в первую теплую ночь, когда светит полная луна. Устраивается праздник, и все вплетают еще один продырявленный клык волка в свою возрастную косичку.
У меня еще не было даже косички. Но мое тело выглядело как у семилетнего, а поведение выдавало взрослого. Сородичи так и начинали меня воспринимать.
Стремительность моего созревания пугала меня самого. Сверхжизнь выпадает очень редко, но я слышал раньше, что в этом случае мозг, развивается ускоренно, пытаясь соответствовать навыкам индуцированного сознания и, соответственно, подтягивается тело. Мой век может оказаться короток, потому, что даже очень старое тело все еще остается относительно молодым по сравнению с опытом тысячелетнего разума. Но пока что этот процесс был мне на руку, иначе сошел бы с ума, пребывая в затянувшемся младенчестве.
Казалось, что мои злоба и ненависть остались в прошлом. Растущее мастерство в частых дружеских схватках принималось без протеста. Даже взрослые иногда затевали со мной в шутку бои. Они быстро начинали понимать, что их преимущество в весе и силе мало помогает против моего чувства боя и стилей его ведения. После того как два раза подряд я помог свалиться самому Гизаку, всякий раз победно запрыгивая на его живот, ко мне стали относиться достаточно серьезно.
Я изготовил из кожаного ремня пращу и вскоре вернул старый навык точно метать небольшие камни. Многих это заинтересовало, но, попробовав несколько раз, они теряли интерес, считая, что лапой это делать намного проще и удобнее.
Теперь, когда я выходил из пещеры, у меня за кожаным поясом торчала короткая палка с каменным наконечником, а в кармане лежало несколько камней для пращи.
Как-то я завел разговор о том, что хорошо бы обследовать глубины нашей пещеры. Дети вообще боялись туда лазить, а взрослые заходили редко и недалеко, насколько позволяли быстро сгорающие ветки и чувство осторожности.
Когда я заявил, что собираюсь пройти как можно дальше, и у меня будет долго живущий свет, со мной вызвались пойти только двое: двенадцатилетний Ундук, из распавшейся компании Зидана и, как ни странно, Шида. Она не могла сопротивляться своей натуре, неравнодушной ко всему новому и необычному. Ундук тоже отличался любопытством от остальных. Его речь была наиболее развитой и, если бы не я, то он стал бы несомненным лидером по вранью.
Я изготовил свечи из воска пчелиных сот с фитилями из размочаленных камнем веточек и сплел длинную веревку из полосок кожи. Мы захватили древесный уголь, чтобы метить путь, немного еды и под грубоватые напутственные шутки скрылись в более широком из двух проходов.
У каждого горела свеча, и в запасе оставалось еще по пять штук. Не нужно было предупреждать беречь огонь. Все прекрасно понимали, что способа зажечь новый у нас не будет, а в темноте никто не сможет выбраться обратно.
Мы шли по извилистому проходу, уступами опускающемуся вниз и обросшему белыми искрящимися иголками кристаллов и старались не цепляться за них шерстью. Когда появилось первое боковое ответвление, я начал рисовать стрелки на полу. Мои напарники тихо повизгивали от удивления, разглядывая по сторонам необычные натеки в расширившимся туннеле.
Сбоку, в просвете причудливых колонн, блеснула вода. Мы подошли и увидели небольшое прозрачное озеро, дно которого резко уходило в черную глубину. Все здесь было фантастически красиво.
- Здесь живет невидимое существо, которое охотится за глупыми детьми! - трагическим голосом рассказчика ужасных историй продекламировал я, чтобы некоей поэтичностью подчеркнуть необычность этого места.
Шида моментально вцепилась в мое плечо, а Ундук застыл с вытаращенными глазами, чуть не выронив свечку. Я сразу почувствовал их неготовность правильно воспринимать такие сказки.
- Не нужно бояться, - я непринужденно улыбнулся, - я только что сам выдумал это существо.
Такое сообщение произвело новый неожиданный эффект.
- Зачем выдумал!? - с ужасом прошептала Шида, воспринявшая эту информацию слишком буквально.
Ундук смотрел на меня как на предателя. Я был на голову ниже его, но, видимо, с его точки зрения вполне походил на злодея.
- Вы не поняли, - пытался я их успокоить, - нет тут никакого существа, я соврал.
- А, соврал, - разочаровано сказала Шида.
- Ну, может быть, не совсем соврал, - обнадежил я ее, - ладно, пойдемте дальше!
Но впечатлительный Ундук стоял неподвижно.
- Я не пойду с тобой дальше, - сказал он, не в силах освободиться от нового страха.
- Ундук! - я улыбнулся ему, но мой оскал в пламени свечи, наверное, выглядел не очень дружелюбно, - Ты мужчина, живешь сам по себе. Неужели испугался?
Ундук молча хмурился.
- Не бойся ничего. Дальше будет гораздо интересней.
- Откуда ты знаешь, что будет дальше? - спросил он резко.
- Ну, я еще не знаю, - смутился я, - но догадываюсь.
- Ты все врешь! И я не боюсь!
Он повернулся и пошел назад.
- Ундук! - крикнул я, - Иди, если хочешь, только зажги вторую свечку чтобы обе сразу не погасли!
Он поколебался, но так и сделал.
Я тоже зажег вторую свечку. Шида странно улыбалась. Я тоже улыбнулся ей, и мы пошли дальше.
Туннель обрывался широким колодцем, который невозможно было обойти. Мы нашли боковой проход до колодца и протиснулись, пригибаясь под низким сводом. Он уходил круто вниз. Вскоре мы оказались в небольшом зале, густо обросшем сталактитами. Внизу бесшумно протекал ручей. Никто не испортил здесь пока природной красоты. Я остановился, рассматривая чудесные формы.
- Шида, тебе нравится здесь?
- Ага!
- Красиво?
- Ага!
Я расставил несколько горящих свечей в разных местах, чтобы лучше было видеть все великолепие этого зала. И тогда Шида подошла ко мне и прижалась всем телом. О, нет! Я совсем не был к этому готов, но очень не хотел причинять ей неприятность.
- Шида, - я ласково взъерошил ее гриву, - ты больше не обижаешься на меня?
- Неа! - она чуть пригнулась и потерлась носом о мой нос. Я с удивлением заметил, что мое тело начало пробуждаться. Скорее, это было всего лишь платоническое щенячье чувство, но оно оказалось достаточно сильным. И тогда я тоже обнял ее. Она заурчала и принялась тереться об меня как кошка.
Конечно, у нас не получилось ничего того, чего она добивалась, но я ласкал ее со всем опытом моих тысячелетий, и это было для нее ново и интересно.
- Шида, я еще слишком маленький, - сказал я.
- Ага. Скоро вырастишь! - она оскалилась мне.
Свечки догорали. Мы зажгли новые и пошли обратно.
Пещера оказалась слишком разветвленной, и не стоило надеяться обследовать ее за один раз. Мы заходили в попадающиеся на пути боковые ответвления, не слишком далеко, и я старался запомнить всю картину, чтобы затем заняться более планомерными исследованиями.
Один из таких проходов неожиданно вывел нас в кем-то обжитую нишу. Под ногами лежало несколько потертых шкур с травяными мешками, какие-то потрепанные вещи и охотничьи палки. Кто же мог забраться сюда?
Шида настороженно вцепилась в меня.
- Пошли назад! - зашипела она, - Они съедят нас!
- Почему, Шида?
- Тут в глубине нет добычи, значит очень голодные!
- Здесь давно не жили, успокоил ее я, - Запаха почти не осталось!
Шида принюхалась.
- Да. Посмотрим дальше?
Мы осторожно пошли дальше. Внезапно что-то огромное и лохматое с изумленным рычанием повернулось к нам, и два огромных глаза сверкнули злым огнем.
Шида завизжала так, что у меня парализовало уши. Ее свечка описала дугу и потухла. Соответствующий глаз чудовища притух тоже. Оно от неожиданности подалось назад, оступилось и издало ужасающее ругательство.
Я тотчас узнал Колапа.
- Привет, Колап! - торопливо крикнул я.
- Ты, Туюм??? Откуда ты идешь?
- Мы с Шидой ходили в пещеру и случайно нашли тебя. А ты что здесь делаешь?
- Я??? Это моя пещера!
У меня в голове произошла небольшая перестановка. Выходит, мы обнаружили переход, связывающий наши пещеры, а запаха не было по причине недавно проведенной дезинфекции.
- Да? Значит, из нашей пещеры можно пройти в вашу!
Морда у Колапа изобразила неподдельный интерес.
- Какой хороший у тебя огонь и горит так долго! А у нас нет такого. Надо сказать Гизаку! - решил он, - Пошли!
Здесь свод нависал ниже, чем в нашей пещере и Колап шел, пригнувшись, привычно лавируя головой между сосульками сталактитов. Впереди показался костер, и я задул свечку. Нас молча встречали удивленные взгляды.
Пройдя мимо изумленных дежурных у костра, мы вышли наружу.
Сезон охоты еще не начался и Гизак скучал у костра с несколькими сонными сородичами. Мы появились неожиданно, и все выпучили глаза.
- Туюм! - заорал Гизак, забыв, что сначала следовало бы приветствовать соседа, - Ты же пошел в глубину!
- Привет, Гизак! - Колап, хитро посмеиваясь, занял место гостя, - Да, твой Туюм совсем уже мужчина! Он так сходил с Шидой в глубину, что аж оказался у меня!
Гизак с новым интересом уставился на меня.
- И у него очень хороший огонь, который долго горит. У нас такого нет, а в дальних нишах темно. Сколько добычи стоит такой огонь?
В результате этой дружеской беседы мне пришлось расстаться с несколькими свечами. После чего, вторым делом, Гизак немедленно переселил меня в гадюшник для отделившихся самцов, и я оказался в компании Ундука и Карида.
Из сопровождающих это действие реплик Гизака я понял, что мать вот-вот собирается рожать, но главной причиной послужила моя прогулка наедине с Шидой. Подобное всегда расценивалось как признак самостоятельности. Отец традиционно помог мне перенести долю семейных запасов и мою аптеку.
Два пребывающих в безделье самца встретили новичка дежурными издевками. Ундук успел расписать эпизод в пещере в выгодном для себя свете, и Карид с усмешкой спросил:
- Удрали от существа, которое сам выдумал?
Я посмотрел на Ундука. Тот высокомерно посмеивался.
- Оно здесь, Ундук, - сказал я негромко, - у меня в кармане, - я поиграл мышцей бедра, и карман очень натурально зашевелился.
Подростки на секунду застыли соображая.
- Хочешь посмотреть? Иди сюда!
Ундук не торопился.
- Мы с ним договорились, спроси у Шиды, она все видела! Сейчас тебе его покажу!
Я осторожно засунул руку в карман и Ундук чуть пригнулся. Карман затрепетал, и там что-то громко заскрежетало. Тут я дико заорал, запрыгал и, выдернув руку из кармана, показал растопыренные пальцы. Двух не хватало.
- Откусило! А-а-а!!! - орал я вдогонку убегающим в ужасе подросткам.
Я выложил из кармана камни для пращи, снял куртку и принялся спокойно развешивать свои запасы.
Вскоре появился Гизак и еще двое мужчин с горящими ветками и охотничьими палками. Они увидели, что я в порядке и слегка расслабились.
- Где оно? - рявкнул Гизак.
- Кто? - спросил я невинно.
Гизак повернулся и вытянул за гриву Ундука.
- Кто? - переспросил он.
- Я не знаю! - прогнулся в коленях Ундук, - Оно откусило ему пальцы!
- Покажи пальцы! - повернулся ко мне Гизак.
Я показал.
Гизак молча влепил Ундуку свою пещерную затрещину. Порядок был восстановлен, и мужчины ушли.
Ундук безжизненно опустился на камень и стиснул кулаки.
- Спасибо, Ундук! - поблагодарил я.
- Что!?
- Ты позвал на помощь, чтобы спасти меня, спасибо. Если с тобой что-то случится, я тоже тебе помогу.
Ундук ошарашено посмотрел на меня, потом молча махнул лапой. Больше мои товарищи не насмехались надо мной.
Новая подруга Зидана в гостях в своей старой пещере, став центром свежих новостей, порассказала своим бывшим сородичам про меня, и вскоре завистливый Колап снова появился у нашего костра.
Гизак неизменно обрадовался гостю. Это обычно означало, что соседней пещере что-то нужно от нас. Пока дожаривалось мясо, Гизак протянул Колапу парочку запеченных в углях жирных личинок. Тот задумчиво отправил их в широкий рот и уставился на пламя, собирая первые слова своей речи.
- Как охота, Колап? - любезно поинтересовался Гизак, - Все ли у вас в достатке?
- Добычи навалом, девать некуда, - ответил Колап, намекая на неограниченные платежные способности.
- Но, может быть, все-таки что-то нужно?
- Новая зима впереди, - вздохнул Колап печально, - опять будем сдыхать со скуки.
- Да, зимой скучно, - посочувствовал Гизак, пробуя мясо острой палкой.
- У вас не очень скучно, - заметил Колап, - Ундук хорошо умеет врать.
- О, Туюм гораздо лучше врет! - похвастался Гизак.
- Да? - притворно удивился Колап, - Значит у вас и Ундук и Туюм хорошо врут? А у нас никто. Сдыхать зимой будем.
- Ундук будет хорошим охотником. Он стоит много добычи.
- А сколько добычи стоит Туюм? - спросил Колап осторожно.
Гизак задумался, прикидывая мой эквивалент стоимости. Потом учел, что добычи у нас тоже навалом и избыток не нужен.
- Он стоит две пещеры добычи, - наконец выдал Гизак и сам ужаснулся.
- Две пещеры?? - Колап от неожиданности закашлялся и Гизак дружески въехал ему кулачищем по хребту.
- Да, Колап, - Туюм очень хороший охотник и очень хорошо врет. Я вложил в него слишком много силы! - Гизак хохотнул и поддел гостя мохнатым плечом.
Мясо дошло как раз вовремя, чтобы немного отвлечь опечалившегося Колапа.
Этой ночью я с Ундуком и Каридом остались у костра.
Я смотрел на пламя и отпустил вспоминания подобных эпизодов в моих прожитых жизнях. Это быстро становилось похожим не наваждение. Очень многие моменты оказывались общими и как бы связывали совершенно разные линии бытия. Стоило посмотреть на багровый летний закат и оказывалось, что с точно таким же настроением я уже наблюдал его когда-то. Если женщина кокетливо смотрела на меня, то десятки ее отражений в разных эпохах посылали мне точно такой же взгляд. Когда я так думал, то начинал терять самого себя в этих жизнях потому, что во всех воплощениях переживания оказывались одинаковыми, и я просто повторялся много раз в несколько разном антураже. Мало того, становилось очевидно, что я повторяюсь не только в своих воплощениях, а любые другие люди - тоже как бы я, но при других обстоятельствах. Все люди, жившие, живущие и те, кто будет жить были мной, но только каждый в свое время и на своем месте. Я с любопытством посмотрел на того себя, который был сейчас Ундуком и лишь отсутствие сверхжизни ограничивало его понимание и отличало от меня.
Вдалеке жалобно провыли первые волки.
Ундук наугад метнул камень, и в темноте замелькали горящие точки глаз. Они подбирались все ближе, и камни уже не пугали их. Только костер мешал им. Я пошел за новой порцией дров, и среди огромной кучи сухих веток мне попалась одна прямая, примерно с дюйм толщиной. Тут же в голову пришло сделать лук. Недолго думая, я скрутил длинную сухую кишку, и получилась подходящая тетива. Моих сил не хватило натянуть ее, и я попросил помощи у Ундука.
Потом начал поджигать прямые смолистые камышины, собранные пучками для растопки и пускать их в горящие глаза. На пятый раз из темноты раздался испуганный визг. Моим товарищам это понравилось, и некоторое время мы развлекались, стреляя по очереди. Когда в камышовую дырочку закладывался камешек, то она летела особенно сильно.
Ундук вспомнил что-то и уважительно спросил:
- Слушай, Туюм, а как ты так врать научился?
Сначала я не понял.
- Про что врать?
- Про то, что ты рассказываешь всем.
- А я не вру, я все это как во сне сам видел.
- Гизак говорит всем, что ты такой потому, что он в тебя вложил слишком много своей силы.
- Ага..., наверное, - я пожал плечами.
Тут закричала моя мать. Мы рванулись посмотреть, что случилось, но Гизак уже стоял у входа в нишу.
- Идите! - резко сказал он, - Волки залезут! Огня больше сделайте!
Ундук с Каридом бросились к костру.
Из полумрака появилась мать Шиды, которая, как я слышал, обычно принимала роды.
- Воды согреть? - спросил я ее.
- Она спросонья непонимающе посмотрела на меня, нетерпеливо махнула лапой, и Гизак пропустил ее.
"Ну и черт с вами. Что-то рановато она, вроде бы..." - подумал я и вернулся к костру. Я не знал, будет ли лучше, если ребенка искупают и решил не вмешиваться.
Мать громко орала почти все время, но, как всегда, никто не вылез из своих нор.
Под утро мы пошли высыпаться, и когда я проснулся, то узнал, что родился мальчик. Гордый Гизак устроил большой праздничный суп с большим праздничным компотом.
Я проснулся от вкусного запаха. Это было очень кстати, и мы наелись досыта.
Когда народ отвалился кто, где вокруг костра, довольно отрыгивая, но без желания говорить или внимать говорящим, Гизак вдруг вскочил, загораясь идеей, и воздел было лапы c намерением сказать слово. Но вдруг он покосился на меня, хрюкнул и резко опустил лапы, громко хлопнув по ляжкам. И затем он посмел заговорить с опущенными лапами, что было невиданным вызовом традиции. Все очень ясно это заметили, но никто не посмел прервать и упрекнуть его. Так мое вмешательство покончило с обязательным поднятием лап, что, возможно, было серьезной потерей для регламента. Хотя пока что это оставалось привилегией только для меня и для Гизака, а любой другой не рисковал проявить немалую отвагу, чтобы заговорить без лап.
- Я снова сделал это! Я вложил еще больше силы! - он многозначительно посмотрел на меня, - Он будет еще лучше и еще ловчее Туюма! Его имя будет Тизил! Вот! - Гизак откинулся на еще не остывший от его зада камень.
Все почтительно молчали, громко отрыгивая. Мне стало одиноко и соответственно обидно. Никогда не слышал у народа имя Тизил, Гизак его явно сам придумал. Эти звуки на нашем языке означали "Лучший". Кстати, мое имя означает "Ловкий плевок" или "Хитрый плевок", - сложности перевода.
- Гизак, - наконец сказал я, также не поднимая лап - если народу бывает так трудно со мной одним, что будет, когда нас станет двое?
- Он будет правильный, и все будет хорошо! - жестко махнул лапой Гизак.
Все согласно закивали, искренне возжелав правильного сына Гизака.
- И он будет варить вам такие же вкусные компоты? - коварно спросил я, заметив, что Хрум полез за добавкой.
Хрум замер и я почувствовал, что вселил сомнения в народ.
- Он будет лечить вас, рассказывать интересные истории и есть из горшков, которые придумал я? - на этот раз уже мне пришлось слегка придавить собственную совесть.
Повисло характерное для тупиковых политических споров нехорошее молчание.
- Смотрите! - вдруг сказал Ундук.
Он потянулся, взял мой лук, вложил приготовленную для волков камышину и на редкость удачным выстрелом попал в горшок в лапах Хрума, в который тот так и не налил добавочный компот. Горшок разлетелся вдребезги, и все подскочили.
- Он придумал это, чтобы отбиваться от волков! - крикнул обрадованный Ундук, превращаясь в моего союзника.
Этого оказалось достаточно. Про назревающий конфликт все моментально забыли и полезли смотреть лук. У племени появилась новая игрушка. Ундук показывал всем как нужно стрелять, а я лихорадочно думал, что же делать, чтобы племя не воспринимало меня как чужого.
Мимо меня неторопливо прошла чуть оскаленная Шида с загадочным выражением на мордочке. Она как бы невзначай вернулась и, проходя, потерлась шкурой о меня.
- Пойдешь? - негромко спросила она.
Я в некотором ошеломлении смотрел на нее, и она уже собиралась фыркнуть.
- Да. Ты иди, я возьму огонь и догоню.
- Зачем огонь?
- Мы же идем в пещеру!
- Зачем далеко?
Я вздохнул.
Мы вошли в темный ход, ведущий в глубину, и продвинулись на ощупь совсем немного, когда она охватила меня лапками и прижалась, чуть подрагивая.
Мне это все не очень нравилось.
- Шида, подожди!
- Что?
- Ты не хотела поговорить со мной, с тех пор как мы вернулись из пещеры?
- Нет.
- Ладно... - одной лапой я нервно расчесывал ее гриву пальцами, а другой чесал ее за ухом.
- Ну? - она нетерпеливо укусила меня.
- Что?
- Ты делал мне хорошо, делай!
- Шида, это неправильно...
- Что?
- Мы не должны это делать только для того, чтобы доставить удовольствие.
- А для чего? - она чуть отодвинулась от меня.
Я понял, что я веду себя как дурак. Мне очень не хотелось огорчать ее, и я смутно надеялся, что, может быть, она будет тем, кого я в состоянии осчастливить и таким образом выполнить свою жизненную задачу. Так что я сделал все, как она хотела.
Снег давно сошел, и сезонная скука осталась позади. Теперь все с утра торопились уйти в интересные места и на охоту, с надеждой оказаться удачливее других.
Я заразился идеей научиться делать хороший охотничий лук в местных условиях. Тут мне не нужно было изобретать ничего особенно нового - такой опыт у меня был в веках, только выискал подходящие ветки и добился нужных свойств после обработки. Чтобы вернуть навыки точной стрельбы, тоже не потребовалось слишком много времени, и вскоре первый сурок, пронзенный камышовой стрелой с каменным осколком, был принесен в пещеру. Я не был еще мужчиной, и мою добычу восприняли как детскую шалость.
- Ты только распугаешь всех ленивых сурков в округе! - озабоченно проворчал Медил.
Народ воспринимал лук как развлечение, и некоторые по вечерам из интереса брали мой пострелять. Для серьезной охоты их точность стрельбы была удручающе недостаточна.
Шиде очень нравилось стрелять из лука и у нее неплохо получалось. Как ни странно, этим увлекся и Зидан.
Взрослые близко меня к себе не подпускали, чтобы не распугивал дичь. Но Хрум часто брал меня и Карида с собой и учил нужным повадкам.
Однажды ночью Гизак разбудил меня, нетерпеливо пихая ногой в бок.
- Тизил заболел! - прорычал он угрожающе.
- Пойдем посмотрим! - слегка холодея от предчувствий возможных последствий для меня, предложил я.
Гизак сильно колебался.
- Нет! - прошипел он злобно, - Ты хочешь, чтобы он умер!
У меня округлились глаза, и минуту я молча смотрел на отца.
- Ну..., - я уселся на камень, - если ты так считаешь, лечи его сам.
- Если он умрет, я отправлю тебя провожать его в Мир За Горами! Такой закон! - он явно плохо владел собой.
- А если ты ошибаешься? Если Тизил заболел сам, и я тут ни при чем?
Гизак это понимал, но его смятение только возрастало.
- Можно мне просто посмотреть его?
- Нет!
- А зачем тогда ты меня разбудил?
- Чтобы предупредить.
- Слушай, Гизак, раз я такой плохой, может быть мне нужно уйти от вас? Колап хотел взять меня...
Гизак задумался.
- Ты не плохой. Но я обещал, что Тизил будет лучше, а он заболел.
- Зачем ты обещал? Разве можно знать это заранее?
- Я знаю.
- Похоже, что ты ошибся.
Гизак злобно оскалился и ушел.
Я лег на свою охапку сухой перевязанной травы и попытался обдумать положение, но по-детски сильно хотелось спать.
Утром, когда я проснулся, в пещере было необычно тихо. Из-за самых плохих предчувствий вставать очень не хотелось. У костра шла какая-то перебранка.
Я сел. Ундук и Карид хмуро сидели рядом и встревожено переглядывались.
Донесся голос отца.
- Он еще не был таким сильным!
- Если это сделал он, то ты должен отправить его в Мир За Горами, - явственно прошипел Шекил.
- А если не он? - спросил отец.
- Тогда ты слишком наврал народу. Ты сказал, что он будет очень сильным.
У костра повисло молчание. Высказывались слишком сложные мысли.
Ундук посмотрел на меня.
- Тебя прибьют сейчас, - тихо сказал он.
- Ага, - ответил я.
- Ты еще можешь свалить в пещеру, - подсказал Ундук.
- Не хочу, - тяжело вздохнул я.
- Я не наврал! - донеслось рычание отца.
- Сваливай, ленивый сурок! - прошипел мне Ундук и сам исчез из нашей ниши. Карид поспешно последовал за ним.
Да, я мог убежать через проход в пещеру Колапа, но если тот не отдаст меня Гизаку, то между соседями начнется вражда.
Снаружи вдруг раздался женский визг. В тот же момент проход в нишу загородила фигура отца. В его лапах была тяжелая охотничья палка с камнем на конце. Я смотрел прямо ему в глаза, и он на мгновение замер. Женский визг повторился.
- Не надо! - это был плачущий голос Шиды.
Такой отчаянной отваги я от нее не ожидал. Именно это окончательно смирило меня с неизбежностью. Спасибо, Шида, значит, я не безразличен тебе…
Отец с ревом протиснулся в проход, я потянулся к наставнику, готовясь держать очередной ответ. Отец шагнул ко мне и со страшной силой замахнулся палкой, как будто перед ним был мамонт. И вся сила этого замаха пришлась на свисающий позади сталактит, который с музыкально чистым звуком обломился почему-то не в месте удара, а у основания, и это массивное основание низверглось на голову отцу.
Я все еще тянулся к наставнику и ясно почувствовал посланный мне заряд любви с небольшим укором за то, что снова пришлось вмешаться.
Очнувшись от шока, я бросился к отцу и осмотрел его голову. Крепкий череп был цел, на шее часто пульсировала артерия.
Я отошел и поднял глаза. Из прохода ниши на меня с ужасом смотрел народ. Шида растолкала всех и бросилась ко мне. Я не удержал ее вес, и мы, в обнимку повалились на шкуры. Я вскочил и помог ей подняться.
Отец зашевелился, тихо прорычал что-то, привстал и, сморщившись от боли, схватился обеими лапами за череп. Потом он увидел меня и содрогнулся, позабыв про боль.
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, потом отец поник, повернулся и вышел, расшвыривая любопытных.
Я тоже хотел выйти, но Шида вцепилась в меня. Скоро вернулись Ундук с Каридом.
- Мурак не встал с места Гизака у костра, когда тот подошел, - сообщил Ундук.
- А что Гизак? - спросил я.
- Сел рядом. А Шекил сказал, что каждый сам знает свое место.
Значит, наш законник поспешил утвердить новую власть.
- Теперь все будет по-старому, - сказал Карид.
- Если они не подерутся, - возразил Ундук.
- Шида, - я сжал ее лапку, - я пойду, нужно что-то сделать.
- Я тоже! - она свирепо вскочила, и я не посмел ее остановить.
Мы вылезли из прохода и, не спеша, подошли к костру.
Там собрались почти все и, подобравшись, смотрели на меня, а Мурак, ворошивший что-то прутиком в костре, заерзал на месте, как будто ему жгло зад. Я смотрел прямо ему в глаза и он, не выдержав, отвернулся.
- Мурак! - сказал я, - Разве это твое место?
Он злобно оскалился и вдруг одним прыжком вскочил на задние лапы. Отец вскочил почти одновременно.
- Ты! - заорал Мурак, - Говоришь с охотником! Ты еще не мужчина! Знаешь закон?
Он был прав, я похолодел. По закону меня сейчас должны были сильно наказать, и я никак уже не успею отменить эту традицию.
- Он мужчина! - зарычала Шида.
- Он?! - Мурак почти пришел в себя от удивления, - Ты это сказала?
- Он мужчина!
Мурак некоторое время хлопал глазами, что-то прикидывая.
- Надо проверить! - заорал Шекил.
Мать Шиды с готовностью поднялась, подошла, не церемонясь, протянула лапу ко мне под одежду и начала проверять.
- Нет, - сказала она злорадно, - он еще не мужчина.
- Ха! - обрадовался Мурак.
- Он мужчина, я говорю! - заявила Шида.
Все некоторое время молчали, вспоминая почти несущественный нюанс пещерного законодательства.
- Тогда он должен жить с тобой! - сообразил Мурак, - Он должен взять тебя!
- Я беру ее, - сказал я.
- Так! - объявил отец и привычно сел на свое исконное место, - Туюм будет жить с Шидой в дальней нише!
- Мурак, - спросил я, и уже был вправе это сделать, - ты хочешь еще что-нибудь сказать?
- Нет! - Мурак сел на свое место и ловко плюнул в костер, намекая на мое имя.
Все и все. Про Тизила и позор Гизака все просто забыли.
Опять мне пришлось переселяться. И Шиде тоже. Мы должны были соединить свои запасы в дальней нише, куда почти не доставал свет костра даже когда он ярко пылал.
Я пошел зажигать восковую свечку от костра и когда вернулся, увидел, что у нас гости. Мать Шиды недобро поглядывала на меня или мне так показалось из-за колеблющегося света свечи. Я поставил свечу на выступ, всей шкурой ощущая раскаяние оттого, что лишаю мать привычного общения. Теперь она будет жить одна.
Шида тоже нервничала, то и дело поглядывая на угрюмо молчащую мать. Наконец мать Шиды фыркнула и ушла. Я так и не сумел или не захотел найти нужных слов для нее, хотя вряд ли вообще это было возможно.
Когда мы укладывали наши вещи, Шида вдруг засмеялась и показала мне кристалл горного хрусталя. К нему все еще был привязан волос Зидана.
- Давай мы повесим его перед входом, - предложил я, и Щида одобрительно кивнула.
Вскоре у нас все было разложено так, как это принято у всех: на самой ровной площадке расстелены шкуры, под которыми лежал сухой лесной мох и ворох перевязанной травы в изголовье, в глубине ниши - наши запасы.
Мы еще не ели с утра. Шида покопалась в запасах, достала кусок сушеного мяса и, разорвав крепкими пальцами, протянула мне половину. Я улыбнулся ей, покопался в своих вещах и, вытащив соты, дал откусить ей кусок.
- Шида, у нас будет праздник? - спросил я.
- Какой?
- Ну, мы же начали жить вместе…
- Да.
- Если это хорошо, то должен же быть какой-то праздник. Давай сделаем его для всех?
- Давай, - она засмеялась.
- Тогда пойдем на охоту вместе!
Все кроме дежурных у костра и нескольких женщин уже ушли.
Солнце давно поднялось из-за лесистого гребня горы. Море весенней зелени переполняло устье долины, отовсюду орали птицы, и мне тоже хотелось кричать и побежать куда-нибудь. Что я и сделал.
Шида легко догнала меня и побежала рядом.
- Они все пошли охотиться в лес, - кричал я, - а мы пойдем вниз, вдоль речки!
- К Миру За Горами??!!
- Да!!!
Мы пробежали мимо соседей, и какой-то лохматый подросток для тренировки кинул вслед камень. Недолет. Я остановился, достал пращу и мой камень с устрашающим свистом разбился о скалу над входом в пещеру, отбив всякую охоту соревноваться со мной. Шида насмешливо вильнула голой задницей, и мы побежали дальше.
Река ушла вправо и открылась холмистая долина. Мы перешли на шаг и вошли в полосу кустарника. Я знал, что все здесь изрыто сурковыми норами.
Шида пихнула меня и молча показала пальцем. Рядом с горкой свежей земли на задних лапах сидел сурок, высоко подняв тельце и озираясь по сторонам. Их любимая поза.
- Попадешь отсюда? - тихо спросила Шида.
- Нет, конечно, нужно ближе.
Мы сняли луки, и незаметно начали подкрадываться, стелясь по траве вдоль подножия холма. Когда стал виден сурок, мы очень медленно приготовились и выстрелили почти одновременно. Стрела Шиды сшибла сурка, а моя пролетела над ним. Тогда, чтобы не мешать друг другу, мы разделились.
Через несколько часов я вернулся к кустарникам с тремя сурками. Шиды еще не было. Я пытался высмотреть ее, потом просто улегся на траву и стал ждать. Наглые оводы постоянно садились на меня, и я проводил время, пришлепывая их на теле.
Потом вместо оводов на меня посыпались убитые сурки. Я вскочил и обрадовано улыбнулся Шиде. Она была страшно довольна и, слегка подпрыгивая от нетерпения, показывала мне на свою добычу. Пять тушек. Круто. С такими темпами через год - два здесь выживут только самые хитрые сурки, которые не будет подпускать близко таких как мы.
- Шида, ты настоящий охотник! - крикнул я, - Но ты меня измазала кровью!
- Искупайся!
- Пойдем вместе!
Мы пошли к реке, волоча сурков за хвосты. Они были тяжелыми и часто вываливались. Тогда мы сняли тетивы с луков и связали их.
Вода была очень холодной, и ступни быстро немели, но зато, когда я вылез, тело приятно горело миллионами иголочек. Шида счастливо визжала и скакала по речной гальке.
Мы подставили шкуры под теплое солнце и валялись на траве, высыхая.
- Туюм! - сказала Шида.
- Что?
- Ты совсем не такой, как другие!
- Ага.
- Почему?
- Гизак говорит, что слишком много силы в меня вложил. Это плохо, что я не такой?
- Не знаю… Другим не нравится. А мне - нравится.
- Это хорошо, что тебе нравится. Ты ведь тоже не такая, как другие.
- Ага. А тебе нравится, что я не такая?
- Очень.
Шида радостно оскалилась и укусила меня за руку.
Мы пришли в пещеру раньше многих и принялись разделывать добычу. Я уже рассказал Шиде, что собираюсь делать, и она помогала мне.
Мы нарезали мясо кусочками в большой горшок, затупив несколько острых каменных осколков. Потом я очистил много лука и, истекая слезами, натер его шершавым камнем в мясо. Еще я добавил немного меда и чабера. Пока мясо мариновалось, я сделал из плоских камней стенки длинной шашлычницы. Мы приготовили много прочных прутиков из свежих веток барбариса.
К вечеру у костра начали собираться голодные охотники, а дежурные почему-то варили один только компот. И еще Трепло Туюм игрался рядом, нанизывая испорченное луком мясо на прутики. Осведомленный Гизак сидел рядом и снисходительно объяснял, что его Туюм решил снова удивить народ, хочет устроить народу праздник потому, что теперь будет жить с Шидой. Никто ничего не понимал, но когда Гизак похвастался, что мы сегодня притащили восемь сурков, подстреленных луками, все удивленно стали переговариваться.
Я засыпал только что прогоревшие дрова в новую жаровню и разложил палочки над ними на камнях. Вскоре аппетитный аромат наполнил пещеру. Теперь все прониклись новшеством и с нетерпением ждали результата, потягивая дымок носами.
Потом я начал щедро раздавать шашлык. Народ был в восторге. Мы не знали соли и перца. То, что получилось - казалось необыкновенно вкусным.
- Пусть Туюм все время будет нашим дежурным, - размечтался Зидан, - а мы будем для него охотиться!
- Нет, - ласково возразил Гизак, - мне его сурки больше нравятся, чем твои лягушки!
Зидан, с хрустом перекусил свой прутик. Ему сегодня не повезло на добычу и, чтобы не возвращаться с пустыми руками, пришлось, как делалось всегда в таких случаях, сходить на ближайший камышовый разлив за лягушками. Все почему-то происходило так, что мы с Зиданом никак не могли остаться в хороших отношениях.
Моя возрастная мотивация окончательно переключилась с детских игр на юношескую охотничью направленность. Я изготовил множество луков и самый удачный из них всегда брал с собой на охоту. Камышовые стрелы я полировал и тщательно крепил наконечники из тонких сколов кварца.
Вскоре я научился сбивать летящего улара почти каждой стрелой или одним из двух пущенных из пращи камнем.
Охотники, видя такую эффективность, пытались тоже использовать луки. Невольно я стал причиной появления новой поговорки: "мужчина не приносит лягушек", и выход был один - научиться хорошо стрелять. Почти как я стрелял только Зидан, чуть похуже - один из охотников Колапа и Шида. Хуже всех стрелял Гизак, но он иногда приволакивал кабанов, которых стрелками или камнями можно было только раздразнить.
Я приносил в пещеру нисколько не меньше добычи, чем остальные. И почти никто не приносил горных индеек.
Шида была мной довольна и среди женщин в пещере занимала далеко не последнее место в иерархии. В то время как другие женщины обычно добывали только улиток, личинок и толстых лягушек, она редко возвращалась, принеся меньше двух сурков.
Я вел себя совсем не как другие мужчины, которые почти никогда не общались со своими подругами. Нам с Шидой нравилось быть вместе. Я рассказывал ей всякие истории, мы исследовали пещеру, и она часто ходила со мной на охоту. Бывало, мы добывали даже горных козлов.
Обычно она бесшумной тенью мелькала невдалеке среди кустов, следуя почти незаметным клочкам козьей шерсти на ветках, обглоданным листочкам, следам помета на камнях. Я осторожно шел в стороне, ниже по склону, чтобы коза, если ее спугнет Шида, по обыкновению бросившись вниз, вышла бы прямо на меня. Мы уже не раз проделывали это. Только я все время думаю о чем-то постороннем, отвлекаюсь, и однажды чуть не упустил козу. А Шида полностью поглощена охотой. Она вся растворяется в этом мире и становится его частью. Мне это никак не удается. Я - скорее наблюдатель жизни, чем ее участник.
Часто я не столько думаю о самой охоте, как на ходу придумываю новые способы охоты.
Мне надоело мучиться с каменной утварью. Я все время высматривал признаки железной руды и всех расспрашивал про тяжелые камни. В голове давно уже возникла конструкция небольшой плавильной печи. Однажды мне повезло. Я нашел бурый железняк. Но это было довольно далеко от наших пещер.
Когда Гизак вернулся с охоты, притащив всего лишь несколько крупных лягушек, я подошел к нему.
- Гизак, ты хочешь не ломающийся острый нож? С ним будет очень удобно охотиться.
- Не ломающийся?
- Он будет гораздо крепче и удобнее каменного!
Как раз в этот момент мимо проходил Мурак, закинув за плечо что-то расплющенное дубиной, что раньше было енотом. Он услышал и громко фыркнул.
- Снова новые идеи! Вчера Хрум облился горячим компотом! Потому что в его лапах сломался горшок Трепла Туюма!
- Хрум слишком жадно сжимал его! И разве я не вылечил его сразу? - возразил я. Мурак снисходительно хмыкнул, перекинул отбивную енота на другое плечо и пошел дальше.
Гизак уже хотел новый нож.
- Где нож? - спросил он.
- Я могу сделать, только нужно принести материал. Он далеко отсюда.
- Нам нужны острые ножи! Мы сходим!
Племя уже умело делать корзины еще с того времени как, увидев мои тренировочные приспособления, все признали, что это - удобная вещь. На следующий день мы с собой взяли несколько самых прочных корзин и к вечеру вшестером притащили около ста килограммов руды.
Охотники возвращались мрачные и недовольные. Никогда они не ходили так много для того, чтобы добычей оказалась груда тяжелых грязных камней. Многие поранили задние лапы, хотя наши ступни и были покрыты толстой кожей. И все из-за Туюма. Но Гизак лучше меня сумел расписать такие прелести новых ножей, о которых я сам не подозревал.
На следующий день мне помогли вылепить из глины огромную бутыль. Я выравнивал стенки изнутри, и потом возникла небольшая проблема: как вытащить меня. Бутыль, судя по репликам снаружи, явно всем очень нравилась, и я услышал голос Мурака:
- Этот большой горшок годится, чтобы сварить Трепача Туюма, и он уже там!
Я задрал голову вверх в поисках решения и увидел ветвь дерева над горлышком. Оставалось только привязать там веревку, чтобы вылезти.
Мы обожгли бутыль и соорудили два воздуходува из шкур. Потом наделали большое количество древесного угля и засыпали порцию в печь.
Распалив внутри костер, чтобы уголь занялся, мы загрузили бутыль слоями угля и разбитой руды и начали вдувать мехами воздух. Уголь с гулом разгорался. Этот завораживающий гул вызвал осторожное предположение у зрителей, что, может быть, Туюм и не трепло.
По мере проседания добавлялись новые слои. Когда из щели потек шлак я, открыв дырку, выпустил его. Густой ручеек огненной лавы потек по склону, изумляя притихших сородичей. Двое лохматых детенышей обрадовано скакали вокруг светящейся струи. Один потрогал пальцем и завизжал от боли.
Мужчины продолжали качать воздух, все чаще сменяясь. Наконец вся масса прогорела. Я нагнулся и заглянул в дыру. В печи все ярко сияло, и трудно было что-то разглядеть, только пышущим жаром жгло глаза. Тогда мы разбили глиняную стенку и с трудом выгребли палками тяжеленный блин раскаленного железа. Уложив его на огромный плоский камень, мы большими камнями принялись выбивать из него остатки шлака. Брызги разлетались, прожигали шерсть и впивались в кожу больнее, чем укусы пчел. Железо почти остыло, когда образовался большой лист.
Острыми камнями, как зубилом, я отделил несколько кусков. Один из них подровнял каменным молотом, потом принялся затачивать. Толпе наскучило смотреть на этот долгий процесс, и все нашли себе более интересные занятия. Только Гизак сидел рядом.
Потом я раскалил нож на костре и резким движением закалил в воде.
Я довольно удачно приделал деревянную ручку к лезвию. Осталось заточить его подходящими камнями. Первый нож был готов.
Одну из отрезанных железок я попробовал в качестве огнива и высек сноп искр при скользящем ударе по куску пирита. На березах нашлось много сухих грибных наростов, которые можно было использовать в качестве трута.