В ветхой спальне с потёртым комодом и старомодным зеркалом баба Маша с кряхтением опустилась на край кровати. Восьмой десяток шёл ей уже третий год, и хоть собственные роды давно стёрлись из памяти, она не уставала напоминать потомкам о «правильном» жизненном пути, порой сопровождая наставления постукиванием резной трости: «Не успеешь оглянуться — останешься одна, а потом поздно будет каяться!»
В один из дней привычная суета в доме затихла. Баба Маша перестала подниматься, утратила обычай будить всех на рассвете ворчливым: «Я вас растила, чтобы вы тут нежились?!» — и больше не гремела посудой в предрассветной тишине. Родственники забеспокоились.
— Бабушка, — потянула за рукав старенькой кофты пятилетняя Алёнка, — а почему ты больше не сердишься на нас?
— Да решила, что пора мне, срох, милая, срох, — выдохнула баба Маша, и в её голосе смешались и грусть о прожитых годах, и едва уловимая надежда на что‑то за пределами кухонных забот и семейных дрязг.
Алёнка метнулась на кухню, где затаились остальные.
— Баба Маша! — выпалила она, сияя от важности новости. — У бабушки хорёк умер!
— Какой ещё хорёк? — вскинул кустистые брови Владимир Ильич, сын бабы Маши. Его густые брови напоминали заросли, в которых, казалось, мог заблудиться ветер.
— Не знаю, старый, наверное, — пожала плечами Алёнка. Она никогда не видела никакого хорька — бабушка о нём не рассказывала.
Взрослые обменялись тревожными взглядами.
На следующий день в дом вошёл врач — подтянутый, сдержанный, с внимательным взглядом.
— Похоже, бабушке не по себе, — произнёс он, осмотрев пожилую женщину.
— А то мы сами не видим! — всплеснул руками Владимир Ильич. — Иначе зачем бы мы вас звали?
Врач окинул взглядом сына и его жену, задумчиво потёр переносицу.
— Возрастные изменения, — твёрдо сказал он. — Ничего критичного не наблюдаю. Какие именно симптомы вас беспокоят?
— Она перестала меня учить, как готовить! — с горечью призналась жена Владимира Ильича, тоже уже бабушка. — Всю жизнь указывала, что у меня руки не оттуда растут, а теперь даже на кухню не заходит…
После долгого разговора с врачом семья пришла к выводу: это дурной знак.
Переживания вымотали всех настолько, что уснули они мгновенно, едва коснувшись подушек.
Среди ночи Владимир Ильич проснулся от тихого шорканья тапок. Но на сей раз шаги не несли привычной требовательности, не звали немедленно вставать и браться за дела.
— Мам? — прошептал он, выходя в полутёмный коридор.
— Ну, — донеслось из темноты без намёка на мягкость.
— Ты куда?
— Думаю, пока вы спите, сбегать на свидание с Мишкой Яковлевым, — в голосе бабы Маши прорезались прежние бойкие нотки. — В туалет я, куда же ещё!
Сын зажёг свет на кухне, поставил чайник и опустился на стул, обхватив голову руками.
— Проголодалась? — спросила баба Маша, появляясь в дверях.
— Да тебя жду. Что это было, мам?
Баба Маша подошла к столу, села, выпрямив спину.
— Сижу я позавчера в комнате, — начала она, — и вдруг — бац! Голубь в стекло врезался. Ну, думаю, примета к смерти. Легла, жду. День жду, второй, третий… А сегодня проснулась среди ночи и подумала: «Да ну её, эту примету! Не стану я жизнь в кровати коротать». Наливай‑ка чаю, да погорячее и покрепче. Три дня с тобой, сын, толком не разговаривали — надо наверстать.
Владимир Ильич отправился спать лишь в половине пятого утра, а баба Маша осталась на кухне — ей непременно нужно было самой приготовить завтрак. Иначе эти неумехи точно не смогут как следует накормить детей…