По лесу, едва переставляя ноги, брёл старик. Спину его гнул плетёный короб, казавшийся пустым, но отчего-то неподъёмно тяжёлым от прожитых лет. Лес молчал, лишь под сапогами шуршал сухой лист. И вдруг, за мшистым оврагом, где тени были гуще, а воздух холоднее, возник из ниоткуда человек. Одет он был странно, не по-нашему, а взор его горел таким огнём, что старику на миг показалось, будто два угля тлеют под хмурыми бровями.
— Присядем, добрый человек, — сказал незнакомец. — Поведай, как живёшь, как справляешься с нуждой?
Присели на старый поваленный ствол. И полилась беседа, простая и неспешная, как лесной ручей. Старик рассказывал о своей старухе, о скудном урожае, о долгой зиме, что уже стучалась в двери избы. Незнакомец слушал внимательно, не перебивая, лишь кивал головой. А когда старик умолк, гость вдруг положил ему руку на плечо.
— Я не простой путник, — проговорил он. — Я — чародей. И за твою жизнь, полную трудов и лишённую ропота, я хочу тебя наградить. Проси, чего душа желает!
Он щёлкнул пальцами, и перед ними явились три больших лукошка, куда больше того, что было за спиной у старика.
— В первое, — начал волшебник, — я положу тебе яств, каких и цари не едали. Икру заморскую, дичь жареную, мёд, что слаще самого греха. Что скажешь?
Старик долго молчал, глядя на свои мозолистые руки. Потом вздохнул: «Положи, мил человек, супу сухого в брикетах да каши разной, перловой да гречневой. Чтоб сытно было, и просто — разбавить кипяточком, и готово».
Волшебник изумлённо вскинул брови. Просьба была столь странной, что он даже переспросил. Но старик стоял на своём. Пожав плечами, чародей наполнил первое лукошко тем, что просили.
— Хорошо, — продолжил он. — Во второе я положу дары для твоей хозяйки. Меха собольи, парчу, что горит на солнце, сапожки сафьяновые, изукрашенные каменьями!
Старик покачал головой: «К чему ей это в лесной глуши? Ты положи-ка лучше свечей побольше, тех, что из воска, они хоть и коптят, да горят долго. Да одежду тёплую, но лёгкую. А ещё… сапоги, кирзовые, размер сорок третий. Да гуталину баночку, чтоб не промокали».
Тут волшебник не на шутку встревожился. «Старик, в своём ли ты уме? — спросил он. — Зачем тебе кирзовые сапоги сорок третьего размера? И почему ты просишь всё такое… простое?»
— Надёжные. Прадеды наши носили, да похваливали, — уклончиво ответил дед.
Скрепя сердце, волшебник исполнил и эту просьбу. «Ну, — сказал он с последней надеждой, — в третье лукошко я положу лекарства от всех хворей. Мази, что снимут боль в твоих костях, порошки, что вернут тебе молодость и силу!»
— Нет, — тихо ответил старик. — Положи туда бинтов побольше, да чистых. Йоду, зелёнки. И жгут резиновый, крепкий, чтоб кровь унять, если нужда придёт.
Сказав это, старик медленно расстегнул ворот своей рубахи, снял с шеи простой оловянный крестик на потёртой верёвочке, поцеловал его и бережно опустил в лукошко поверх бинтов. «Спаси и сохрани», — прошептали его губы.
Чародей почти отчаялся. Он желал вручить старику награду, по праву заслуженную трудами и тяготами долгой жизни, но тот упорно отказывался. И тогда волшебник решил схитрить, зная, что старик сам не донесёт тяжёлые лукошки.
— Но ты ведь это всё не унесёшь без моей помощи, — заметил он.
— А ты и помоги мне, мил человек. Отправь всё это, куда я скажу, — просто ответил старик.
— Хорошо, я выполню твою просьбу, — голос чародея стал холоден, как сталь, — но услуга моя обойдётся тебе дорого. Я возьму всё, что вы со старухой нажили. Останетесь вы в пустой избе с этими лукошками, наполненными вещами, что ты просил. Но коли примешь мои дары, что я предлагал изначально, — меха, яства да снадобья, — то я отправлю их даром, куда укажешь.
Старик, не колеблясь ни мгновения, ответил:
— Я отдам тебе всё, что мы со старухой откладывали на чёрный день. Надеюсь, этого хватит. Больше у нас ничего ценного нет. Там, за печкой, в узелке все наши сбережения... Забирай, когда тебе будет удобно. Хоть я отдам, хоть старуха, коли меня не застанешь. Лишь исполни мою волю...
И вновь не смог чародей убедить старика принять дары, что по праву принадлежали ему. Изумление на лице чародея сменилось потрясением. Он, могущественный дух, торговался с нищим стариком, который без колебаний отдавал последнее за… за что?
— Куда?! Куда доставить?! — вскричал волшебник, и в его голосе уже не было надменности, а лишь трепетное ожидание.
Старик поднял глаза и посмотрел куда-то вдаль, за верхушки деревьев, туда, откуда еле слышно доносился гул.
— Туда, сынок. В окопы, к солдатам. Им там нужнее. Чтобы не голодали, чтобы в тепле были, чтобы раны свои перевязать могли. Чтобы с победой вернулись, и мир на земле нашей снова настал. Им нужнее, чем мне…
Волшебник замер, поражённый до глубины души. Он, видевший миры, вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок. Он смотрел на простого старика в латаной одежде и понимал, что перед ним стоит человек, чья душа больше и чище всех сокровищ мира.
— Я всё сделаю, как ты велишь, — прошептал чародей, и голос его дрогнул. — Я всё доставлю. И денег твоих не возьму.
И, низко поклонившись старику в пояс, он в тот же миг исчез вместе с лукошками. А где-то там, вдали, куда смотрел старик, небо на мгновение стало чуточку светлее от тепла его души.