Юного красавца Джона Китса на портретах современники почти всегда изображали несколько однообразно: задумчивый взор, устремлённый вдаль, рука под подбородком и обязательно книга: то ли читает, то ли сочиняет... И о чем он задумался?
Один из лучших английских поэтов-романтиков, икона и вдохновитель прерафаэлитов, не прожил и двадцати шести лет. «Несколько верных друзей, несколько прекрасных стихотворений, страстная любовь и ранняя смерть» - всего десятью словами обозначил его короткую жизнь биограф. Но что значит возраст для истинного поэта? Все свои лучшие творения Джон Китс написал, когда ему было двадцать три года.
Сегодня для любого англичанина Китс - имя близкое и родное, примерно, как для русского человека - Есенин, для шотландца - Роберт Бёрнс. Англичанин может не знать сонетов Шекспира, но пару строк из Китса процитирует всегда. Книжки Джона Китса в той или иной степени входят в непременный круг чтения каждого жителя туманного Альбиона - не легендарный Байрон, писавший демонические стихи и боровшийся за свободу Греции, не эталон национальной культуры и литературы Мильтон с его монументализмом - этих гениев почитают, а Китса любят как близкого человека. Наверное потому, что юный поэт писал на живом языке своего времени, понятном многим, а не на великолепном языке Мильтона.
Тридцать лет назад, в двухсотлетний юбилей поэта, в телепередачах, посвященных его творчеству, присутствовали даже зоологи, с удовольствием разбирающие достоинства стихотворения Китса «Кузнечик и сверчок» - естественно, с собственной, профессиональной точки зрения, но и с великой любовью к автору.
Китс, хотя и происходил из небогатой семьи, получил хорошее образование в закрытой школе, учился на врача. Но, какое там врачевание! Во время проведения важных операций, работая скальпелем, он сочинял стихи и витал в эмпиреях. Доходная медицина без боя уступила место «бездоходному бумагомаранию». Самые первые стихи Китс написал в девятнадцать лет, последние поэтические строки относятся к концу 1819 года. Именно в этот временной промежуток Байрон писал своего «Мазепу»; в далёкой России Пушкин сочинял поэму «Руслан и Людмила», а Карамзин уже напечатал первые тома «Истории государства Российского». Корифеи, всеми признанные и увенчанные лаврами при жизни. У Джона Китса другая судьба: из напечатанных трёх сборников стихотворений продали всего двести экземпляров. Журнальные критики не воспринимали его творения всерьёз, считая поэта необразованным выходцем из низов, который просто обязан знать своё, определенное ему, место в жизни и прямо отсылали его в аптекарскую лавочку готовить пластыри: «Лучше и мудрее быть голодным аптекарем, чем голодным поэтом, так что возвращайтесь назад в свою лавку, мистер Джон, к своим пластырям, пилюлям и баночкам с притираниями…».
Нападки со стороны консервативной критики подорвали и без того слабое здоровье молодого поэта - на почве сильнейших переживаний у него открылась чахотка, об излечении которой в то время и речи не шло. Совсем незадолго до смерти поэта вышла третья книга его стихов, тепло принятая и читателями и литературной критикой, однако Китсу уже не суждено было об этом узнать…
Прошло совсем немного времени, и в викторианскую эпоху имя Китса стало одним из самых популярных среди всех поэтических имён Великобритании. А вот в Россию настоящий Китс пришёл только в ближе с середине 20 века, в переводах Маршака и Пастернака, поселившись с тех пор навсегда в сердцах истинных ценителей романтической поэзии.
Ода к греческой вазе (фрагмент)
Перевод Владимира Микушевича
В аттическую форму заключен
Безмолвный, многоликий мир страстей,
Мужей отвага, прелесть юных жен
И свежесть благодатная ветвей.
Века переживешь ты не спроста.
Когда мы сгинем в будущем, как дым,
И снова скорбь людскую ранит грудь,
Ты скажешь поколениям иным:
«В прекрасном — правда, в правде — красота.
Вот знания земного смысл и суть».
Как выколоть из глаз воспоминанья?
Перевод Иосифа Бродского
Как выколоть из глаз воспоминанья? –
Они мне болью застилают взгляд…
Терзают ли меня ещё страданья?
О нет! Теперь отчаянье – мой ад.
Отчаянье, - когда устав от пытки,
Ты смерти неизбежность сознаёшь,
И что напрасны все твои попытки, -
Как ни карабкайся, знай, упадёшь.
Тогда, не видя лучшего исхода,
Над бездною немного постояв,
Бросаешься с обрыва прямо в воду,
Последнюю надежду потеряв.
Так бросилась и я с горы мучений
На скалы безысходности немой,
Не выдержав жестокость промедлений,
Что в сотни раз страшней беды любой.
Теперь не так горьки мои страданья, -
Отчаянье смягчает их сейчас.
И до сих пор лишь боль воспоминанья
Мне не под силу выколоть из глаз…
Прекрасное пленяет навсегда…
Перевод Бориса Пастернака
Прекрасное пленяет навсегда.
К нему не остываешь. Никогда
Не впасть ему в ничтожество. Все снова
Нас будет влечь к испытанному крову
С готовым ложем и здоровым сном.
И мы затем цветы в гирлянды вьем,
Чтоб привязаться больше к чернозему
Наперекор томленью и надлому
Высоких душ, унынью вопреки
И дикости, загнавшей в тупики
Исканья наши. Да, назло пороку,
Луч красоты в одно мгновенье ока
Сгоняет с сердца тучи. Таковы
Луна и солнце, шелесты листвы,
Гурты овечьи, таковы нарциссы
В густой траве, где под прикрытьем мыса
Ручьи защиты ищут от жары,
И точно так рассыпаны дары
Лесной гвоздики на лесной поляне.
И таковы великие преданья
О славных мертвых первых дней земли,
Что мы детьми слыхали иль прочли.
Кузнечик и сверчок
Перевод Бориса Пастернака
В свой час своя поэзия в природе:
Когда в зените день и жар томит
Притихших птиц, чей голосок звенит
Вдоль изгороди скошенных угодий?
Кузнечик - вот виновник тех мелодий.
Певун и лодырь, потерявший стыд,
Пока и сам, по горло пеньем сыт,
Не свалится последним в хороводе.
В свой час во всем поэзия своя:
Зимой, морозной ночью молчаливой
Пронзительны за печкой переливы
Сверчка во славу теплого жилья.
И, словно летом, кажется сквозь дрему,
Что слышишь треск кузнечика знакомый.
Четыре разных времени в году
Перевод Самуила Маршака
Четыре разных времени в году.
Четыре их и у тебя, душа.
Весной мы пьем беспечно, на ходу
Прекрасное из полного ковша.
Смакуя летом этот вешний мед,
Душа летает, крылья распустив.
А осенью от бурь и непогод
Она в укромный прячется залив.
Теперь она довольствуется тем,
Что сквозь туман глядит на ход вещей.
Пусть жизнь идет неслышная совсем,
Как у порога льющийся ручей.
Потом - зима. Безлика и мертва.
Что делать! Жизнь людская такова.
Сонет о славе
Перевод Самуила Маршака
Дикарка-слава избегает тех,
Кто следует за ней толпой послушной.
Имеет мальчик у нее успех
Или повеса, к славе равнодушный.
Гордячка к тем влюбленным холодней,
Кто без нее счастливым быть не хочет.
Ей кажется: кто говорит о ней
Иль ждет ее, - тот честь ее порочит!
Она - цыганка. Нильская волна
Ее лица видала отраженье.
Поэт влюбленный! Заплати сполна
Презреньем за ее пренебреженье.
Ты с ней простись учтиво - и рабой
Она пойдет, быть может, за тобой!
О, если б вечным быть…
Перевод Вильгельма Левика
О, если б вечным быть, как ты, Звезда!
Но не сиять в величье одиноком,
Над бездной ночи бодрствуя всегда,
На Землю глядя равнодушным оком —
Вершат ли воды свой святой обряд,
Брегам людским даруя очищенье,
Иль надевают зимний свой наряд
Гора и дол в земном круговращенье, —
Я неизменным, вечным быть хочу,
Чтобы ловить любимых губ дыханье,
Щекой прижаться к милому плечу,
Прекрасной груди видеть колыханье
И в тишине, забыв покой для нег,
Жить без конца — или уснуть навек.
Когда страшусь покинуть мир до срока…
Перевод Игоря Куберского
Когда страшусь покинуть мир до срока,
Пока в тома не будет мне дано
Собрать мои разрозненные строки,
Как в закрома отборное зерно,
Когда я знаки вышних устремлений
Читаю в звездном куполе ночном
И сознаю, что их земные тени
Мне не постигнуть на пути своем,
Когда я жизнью, данной на мгновенье,
С тобой навек проститься обречен,
Навек утратить счастье, вдохновенье
Твоей любви - тогда, раздумий полн,
Стою один на берегу Вселенной
И вижу, что любовь и слава тленны...