Иркутский академический драматический театр имени Н. П. Охлопкова отмечает юбилей. И так уж случилось, что театральный юбилей почти совпал с юбилеем директора театра Анатолия Андреевича Стрельцова. У руля театрального коллектива он уже более 40 лет! Много замечательных событий подготовил театр для своих поклонников в юбилейные дни, в том числе издана книга, посвященная истории триумфального спектакля охлопковцев по повести Валентина Распутина «Последний срок». Презентация книги состоится 15 ноября. А пока, в преддверии личного юбилея нашего Анатолия Андреевича, один из сюжетов. Мы уверены, что рассказ об одном из самых известных спектаклей Иркутского драматического театра, который состоялся во многом благодаря Главному, станет хорошим подарком нашему уважаемому юбиляру. С днем рождения, Анатолий Андреевич! «Комсомольская правда» желает тебе новых творческих успехов!
С. Г.: - В 2007 году писателю Валентину Распутину исполнилось 70 лет. В юбилейный год литератора по твоему предложению театр начал работу над спектаклем по повести «Последний срок». В начале 2008 года репетиции шли полным ходом. Сложности очевидны: у писателя нет готовых пьес. По просьбе театров, которые хотели бы поставить спектакль, писатель сам готовил особый текст - инсценировку.
А. Стрельцов: - Пьес нет, но Распутин очень много инсценировался, и целый ряд его произведений имели именно театральное прочтение. Это и «Деньги для Марии», и «Уроки французского», и «Прощание с Матерой», и, конечно, «Последний срок». Если театр хочет поднять важную тему, то часто берет не готовое драматургическое произведение, а хорошую литературу. Неслучайно очень часто ставится Тургенев, Толстой, Абрамов, Шукшин… Точно так же и мы неоднократно обращались к произведениям Валентина Григорьевича Распутина. У нас шли спектакли по его повестям «Деньги для Марии», «Прощание с Матерой». Философия жизни писателя, любовь к человеку, острая социальная направленность, удивительная чистота русского языка всегда были близки нашему театру. С такой литературой всегда очень интересно работать. Конечно, в Иркутске очень сложно и ответственно браться за произведение Валентина Григорьевича Распутина. Все знают, с какой требовательностью он относился к предложениям перенести на сцену то или иное произведение. Предложений было немало, и писатель далеко не всегда соглашался на них, не всем давал добро. У нас ситуация была и сложнее, и проще. Проще в том смысле, что Иркутск для Распутина - родной город, в театре его хорошо знали, и он хорошо знал театр, был вовлечен в процесс, когда ставились пьесы Александра Вампилова, в частности спектакль «Прошлым летом в Чулимске». Нам было очень важно знать его мнение об этой работе. И оно было положительным. Мы много раз встречались с писателем в Иркутске и в Москве. В конце концов он доверил нам работу над «Последним сроком».
С. Г.: - То есть ты предложил режиссеру поработать именно с этим материалом, и писатель согласился. Насколько я знаю, это была сложная коллизия: вначале репетировался один вариант с одним постановщиком, а спустя какое-то время режиссер сменился и внес существенные изменения, вплоть до сценического, светового и музыкального оформления.
А. Стрельцов: - История действительно была сложная. Мне очень хотелось, чтобы на нашей сцене появился «Последний срок». Да, конечно, у Валентина Григорьевича юбилей, традиции никто не отменял: литератор с мировым именем заслуживал внимания общества, но меня прежде всего привлекал глубокий материал его книг. Валентин Григорьевич не очень охотно работал с незнакомыми режиссерами и многим отказывал. Тут он прав: в театре всегда очень важно, с кем работаешь. В Иркутске успешным постановщиком был Александр Валерьянович Ищенко. Он уже имел опыт работы с распутинскими текстами и вообще был дружен с самим писателем. Приглашая его поставить «Последний срок», мы исходили именно из этого.
Безусловной заслугой Ищенко стал точный подбор артистов. Работа была проделана очень большая, но, к сожалению, в силу разных причин выстроить действие ему не совсем удалось. В конце концов спектакль оказался под угрозой срыва, и нам пришлось доводить постановку уже с другим режиссером. Надо сказать, что Валентин Григорьевич Распутин, будучи погруженным в ход работы над спектаклем, попросил сделать это осторожно. В итоге все произошло максимально спокойно.
Фактически спектакль заново ставил главный режиссер нашего театра Геннадий Викторович Шапошников, выпускник Высшего театрального училища имени Б. Щукина. К моей большой радости, Шапошников «раскрыл» для себя Распутина, и мы потом очень много говорили на вечные темы про жизнь, про судьбу героев из «Последнего срока». Гена - цельный человек и действительно очень думающий режиссер.
С. Г.: - То есть Шапошников получил, если можно так выразиться, «недорепетированный спектакль» и довел его до премьеры.
А. Стрельцов: - Именно так. При этом он многое изменил. Оформление стало другим.
С. Г.: - С каким текстом вы работали?
А. Стрельцов: - Текстов для инсценировки существовало несколько. «Последний срок» ставился в Омске, потом практически одновременно с нами спектакль хотела ставить в Москве Татьяна Доронина. Диалоги для первых спектаклей готовил сам Валентин Григорьевич Распутин. Он, как автор, оставлял то, что ему казалось важным.
У нас в итоге возникли трудности. В омском варианте инсценировки был текст от автора. Мы с ним очень долго мучились, потому что не знали, как преподнести. Поговорили с Валентином Григорьевичем, и родилась идея, чтобы автор сам начитал те или иные эпизоды. Валентин Григорьевич согласился. Режиссер спектакля Ищенко поехал в Москву, чтобы поработать с этой идеей. Писатель начитал текст, его привезли в театр, попробовали - не идет, не ложится на полотно действия. А к этому времени спектаклем уже занялся Шапошников. И он придумал персонаж, которого в повести нет, - Таньчору. Это образ, который возникает у старухи, когда она думает и рассуждает о дочери, о своей жизни. Таньчора - это раздумья, воспоминания, это, в конце концов, образ, через который Валентин Григорьевич говорил с читателями. И мы зрителя обделить никак не имели права.
С. Г.: - Валентин Григорьевич этот ход принял? Диалог состоялся?
А. Стрельцов: - Да! Конечно! С автором обсуждали вообще все детали, вплоть до оформления. К примеру, мне казалось, что как-то выпадает сцена в бане. Я сказал об этом Валентину Григорьевичу. И очень хорошо помню его слова: «Вот, понимаешь, полсвета плачет, а пол - скачет. Такая уж русская судьба. Поэтому не убирайте эту сцену».
Честно говоря, мы думали без нее обойтись. Опять же, Распутин создал такое произведение, где присутствуют трагикомические эпизоды. Сцена в бане - один из таких сюжетов. С одной стороны, вроде и смешно, а с другой - перед нами большая трагедия. И конечно, много других смыслов - религиозных, сущностных, да просто житейских.
Автор же недвусмысленно говорит, что мы теряем свою сущность, что духовное заменяем материальным. Это у Распутина почти в каждой фразе, и он недвусмысленно намекает, что современному человеку, как бы это ни было сложно, надо отказаться от каких-то элементов материального ради доброго и святого.
С. Г.: - Распутин, будучи в курсе работы над спектаклем, что-то советовал режиссеру? Может быть, возражал?
А. Стрельцов: - Ты знаешь, Валентин Григорьевич нам доверял. Он вроде бы имел право на авторский контроль, но, согласившись и дав нам возможность ставить спектакль, доверившись театру, был уверен, что мы никакой пошлости не допустим. И потому он во внутренний процесс режиссуры практически не вмешивался. Хотя, конечно, мы видели и чувствовали по разговорам, что он, как автор, переживал за свое произведение. Не будем забывать, что повесть «Последний срок» он считал одной из главных своих работ.
…Мы часто созванивались. Он спрашивал, как дела, я ему рассказывал какие-то детали о репетициях, в целом о театральной нашей жизни. Но так, чтобы он говорил: «вот это мне нравится, а вот это не нравится», - нет, такого не было.
С. Г.: - То есть до самой сдачи спектакля мы не наблюдаем ни малейшего авторского вмешательства в вашу работу?
А. Стрельцов: - Ни до сдачи, ни во время первых показов, ни когда спектакль уже игрался.
С. Г.: - Был ли писатель на премьерном показе?
А. Стрельцов: - Получилось так, что в день премьеры он был в Москве. Очень извинялся, что не смог прилететь по каким-то своим важным причинам. Точно не скажу, но Валентин Григорьевич пришел, кажется, на третий, четвертый или пятый показ. Впоследствии при первой возможности он обязательно становился зрителем во втором ряду.
С. Г.: - Случались ли кулуарные беседы?
А. Стрельцов: - Неоднократно. Иногда очень короткие, иногда - длительные. Спектакль был поводом для неспешных разговоров обо всем, что обычно тревожит человека. Да, мы очень много говорили. Всякий раз, когда его приезд совпадал с постановкой, Валентин Григорьевич приходил в театр. Раз восемь или десять он точно смотрел. Однажды зрители под бурные аплодисменты вызвали его на сцену, и он сказал, что артисты сыграли лучше, чем он написал. Ему очень нравилась наша работа.
«Последний срок» мы трижды играли в Москве: один раз - на фестивале «Золотой витязь», потом - на Днях Иркутской области в столице, а третий - когда Валентину Григорьевичу исполнилось 77 лет. Работали на камерной сцене МХАТа в день его рождения. Он пригласил своих друзей. Все испытали незабываемые эмоции. Энергетика, несмотря на камерную сцену, была просто бешеная.
С. Г.: - Ваша инсценировка полностью следовала распутинскому тексту или был взят какой-то ракурс, сделана какая-то акцентация?
А. Стрельцов: - Если мы с вами будем говорить о театре не как об инструменте литературного прочтения, то он необязательно должен четко следовать сюжетной, словесной линии произведения. Он может, но не обязательно должен ее повторять. Какие-то эпизоды-главы включены, а что-то можно не играть, потому что театр самой постановкой призван раскрыть и донести до зрителя какую-то идею, какое-то свое видение мира; то, о чем думал писатель, театр передает своим языком, своими средствами. Что-то может показать наиболее выпукло. Отступление от канонического материала допускается. Невозможно полностью «прочитать» со сцены все, что написано. Мы сконцентрировались на том, что позволяло задуматься, отчего и почему человек, к сожалению, теряет свое родство, о жизни и смерти. Помнишь, у Чингиза Айтматова - манкурт, не помнящий своего родства? Страшная история! Может быть, это главная линия повести «Последний срок». Сам Валентин Григорьевич написал об этом с большой болью и с большой любовью. Как распадается семья, как уходит уклад жизни, как теряются родственные связи. Про это в повести прямо не говорится, но это не в словах «я тебя не люблю», «я тебя люблю», а именно в поступках. У писателя очень много нюансов в тексте, и мы своим языком постарались это передать. Одна из героинь вспоминает, «как мы грибы собирали», «как на сене ночевали под звездным небом». Это же все было! Куда все ушло? Мы про это подробно не говорили, но люди реагируют, сопереживают. В этом и заключается смысл театрального искусства: оно входит в меня, сидящего в зрительном зале, через артистов, музыку, свет, оформление… В конце концов это же экзистенция. Мир в тебе - я начинаю анализировать свою жизнь, свои поступки, может быть, становлюсь при этом чуть-чуть лучше. После нашего спектакля многие люди выходили на улицу и звонили своим родителям...
Помнишь, мы когда-то в детстве читали, что после отдельных спектаклей, кинофильмов, песен люди поднимались и шли в атаку? Это происходит, когда искусство тебя действительно удивляет, настраивает, побуждает…
В Германии один зритель подошел к сцене, со слезами на глазах обнял Наталию Королёву и говорит: «Живи долго, мать!» Так сработал распутинский текст, который передали в зал наши актеры. Значит, им удалось попасть в человеческие чувства. Любовь, добро, уважение к родителям - вечны, исходят из заповедей Господних. Они есть у человека, живут в нем. Просто некоторые чувства атрофировались, о чем и говорит с большой болью в своих произведениях Валентин Григорьевич, но их надо воспитывать, восстанавливать, что мы и стараемся делать в Иркутском драматическом…
С. Г.: - После этого спектакля какие-то новые отношения возникали? Кто-то с кем-то был холоден, потом потеплел?
А. Стрельцов: - Я могу сказать, слава тебе господи, во-первых, в нашем театре мало кто в «сложных» отношениях, а во-вторых, к этому спектаклю все относились очень ответственно. Творчество Валентина Григорьевича нам близко, поэтому и к спектаклю относились как-то по-особенному бережно. Ничуть не ошибусь, если скажу, что его просто любили. Как-то так получилось, что на этом спектакле - а он ведь долго был в репертуаре - 15 лет без малого - дети подрастали. И как бережно артисты их вводили в роль. Не потому, что они дети, а потому, что все очень хотели, чтобы атмосфера любви и добра, которую привносил в итоге спектакль, сохранялась. Оно же читается: если ты ко мне плохо относишься, как бы ты ни улыбался на сцене, я это увижу, почувствую. Так получилось, что мы вводили новую Таньчору, и все - весь коллектив - бережно, я лучшего слова не подберу, поддерживал новую артистку, чтобы ей было комфортно. Все 15 лет. И артисты, занятые в спектакле, бережно друг к другу относились.
Когда мы поехали в Германию, нам предстояли очень большие и долгие гастроли с длинными переездами. 10 спектаклей играли в разных городах, которые нередко за сотни километров друг от друга. Колесили практически по всей Германии. У Королёвой случилось несчастье: спина, позвоночник дали сбой. Она в машине все время ездила в корсете, а он был до горла. И ты бы видел, как бережно относились к ней коллеги. Даже в мелочах: водички принести, стульчик подвинуть, руку подать... Когда были неприятности у Тани Двинской, как все к ней хорошо, по-доброму относились… Вообще, этот спектакль был какой-то семейный. Артисты действительно стали семьей.
С. Г.: - Значит, все-таки спектакль оказывал влияние?
А. Стрельцов: - Да.
С. Г.: - Работа над «Последним сроком» шла довольно долго…
А. Стрельцов: - Месяцев семь.
С. Г.: - А обычно сколько?
А. Стрельцов: - Все зависит от материала, от количества занятых актеров, сложности декораций, светового и музыкального решения. Обычно режиссер старается уложиться в 3 - 4 месяца. Здесь же возникали разные задачки, которые за минуту не разрешить. К примеру, мы очень долго не могли решить, как поступить с Таньчорой. Одно, другое, третье пробовали. Не заходило! Была проблема с текстами от автора. Пробовали Колю Дубакова - он начитывал материал. Сам Валентин Григорьевич читал. Нам эти варианты не нравились. Шел рабочий процесс - он оказался непростым, шел поиск, и он оказался сложным. И вот тут нельзя не сказать о театральной семье, команде, которая трудилась с любовью. Что-то не получалось, но артисты просто изумительно работали. Они понимали, что хотел бы видеть режиссер, делали все без бросания ролей (разное в театрах бывает), обид, резких слов. Сложности добавлял могучий материал писателя Распутина. Я видел «Последний срок» во многих вариантах во многих театрах. С ним приезжали на наш фестиваль современной драматургии имени Вампилова разные театральные коллективы. Мы вместе с Валентином Григорьевичем отсматривали работы коллег. Валентин Григорьевич, который никогда не кричал и публично не злился, к ряду постановок отнесся очень придирчиво. В общем, наши любовь и уважение к большому мастеру, понимание темы, любовь к семье, к матерям, братьям и сестрам совпали с тем, что Валентин Григорьевич написал. Мне все это близко, что называется, по определению. Я родился в большой семье - шестой ребенок. У меня братья, сестры - все разъехались. Поди собери нас - все люди в разных городах, на разных работах. В лучшем случае слетимся раз в год да на пару дней. Ну и как тут наговориться, нарасспрашиваться? А повесть-то обо всех нас! Хороший писатель практически всегда о нас с тобой пишет. Все хорошее, по большому счету, - о людях обычных.
С. Г.: - Главная героиня в «Последнем сроке» - старуха Анна. Играет ее Наталия Королёва, твоя жена. Как она отнеслась к тому, что у нее будет такая роль, сложная и точно тяжелая?
А. Стрельцов: - У Наташи очень хорошая школа и очень серьезное отношение к театру. Очень трепетное. Она обожала Валентина Распутина и все, что им было написано, знала прекрасно. С Валентином Григорьевичем до спектакля встречалась. Уж о чем они беседовали, могу только догадываться. Но, думаю, ее интересовало все о старухе Анне. В 2008 году ей было 60, и она сомневалась, сможет ли сыграть старуху, получится ли вжиться в ее образ. И вот она взяла пятитомник Распутина и перечитала все пять томов - все рассказы, письма. И она с такой любовью относилась к произведениям Распутина и к этой роли, что, несмотря на сомнения, в итоге согласилась играть эту роль.
С. Г.: - Роль предложил?..
А. Стрельцов: - Не Стрельцов, нет. Это сделал режиссер Ищенко. Поскольку я давний театральный человек, то знаю, как в этом смысле было трудно Королёвой. Поскольку директор театра Стрельцов, жена моя Наташа Королёва не имела такого права голоса, как другие. Я видел иных жен, дочерей-сыновей, внучек-правнучек разных главных режиссеров, директоров - принцессы театра! Иногда заслуженно, чаще - нет. В нашем случае исключалась ситуация, когда она могла попросить роль! И я никогда никому не говорил бы: «Займите мою жену». Режиссеры, которые приезжали к нам на работу, только через много месяцев узнавали, что Королёва - моя жена. Так было с Геннадием Шапошниковым.
Так вот, Наташу на роль старухи Анны выбрал Ищенко. Но я могу сказать объективно: если смотреть на труппу нашего театра, я не вижу, кто еще в тот период в театре сумел бы так сыграть. Мне очень многие известные режиссеры, артисты говорили: «Она действительно идеальная старуха Анна». И тут же, кстати, вспоминали гениальных старух Малого театра...
С. Г.: - Роль ключевая. По сути Наталия Королёва должна была концентрировать все действие на себе?
А. Стрельцов: - В «Последнем сроке» артисты работали ансамблем. Все жили материалом, играли на сцене с полной отдачей - лучше уже, кажется, сложно было сыграть. Но центральной фигурой и в повести, и в спектакле, конечно, была старуха Анна. И все, конечно же, шло к Королёвой и от нее. Именно с ее уходом спектакль сняли с репертуара... Она очень любила автора повести, саму повесть, поэтому к роли, спектаклю относилась трепетно.
В театре есть такая практика - в отсутствие режиссера назначать ответственного. Ее и назначали. Она могла после представления подойти к тому или другому артисту и сделать какие-то замечания. Коллеги ее очень уважали и старались не нарушать правила, которые сложились при работе над этой постановкой. Мне кажется, спектакль крепок был и самим материалом, и той ансамблевостью, которую продемонстрировали охлопковцы, и тем, что главной скрипкой в нем, конечно, была Наташа.
С. Г.: - Спектакль игрался много раз, в том числе за границей - в Германии, Израиле. Много - в России, на самых разных площадках. Где артисты играли, если можно так сказать, лучше всего?
А. Стрельцов: - На мой взгляд, в Аталанке, на малой родине писателя. До этого мы были в Усть-Уде. Перед тем как приступить к постановке «Прощание с Матерой», мы поехали и поговорили с жителями, которые пережили затопление деревни, и они меня попросили: «А сыграйте в Аталанке «Последний срок». Мы поехали туда и сыграли. Все были за этот внеплановый спектакль. Вот такой площадки ни у кого в карьере точно не было. Представь себе, мы работали в спортивном зале школы, которую построил на свои деньги Валентин Григорьевич. И вот тут всех артистов, что называется, пробило эмоционально. Впечатление было колоссальное. Спортивный зал забит так, что дохнуть негде. Человек 100 поместилось. Сидели, что называется, друг на друге. От мала до велика - вся деревня пришла. Королёва лежала на кровати, а над ней - баскетбольное кольцо. Никто не замечал этих «декораций». Театр работал на самую благодарную аудиторию!
Однажды играли в тюрьме. Отец Евгений, настоятель Харлампиевского храма, попросил меня привезти «Последний срок». Я смотрел на ребят, судьба которых сложилась так трагически, и видел, чувствовал, как они переживают и как им тяжело. Отец Евгений - уникальный человек: он догадался, что именно сюда, к людям, которые преступили закон, надо такую постановку привезти. Они понимали, в чем смысл этого спектакля, и можно было надеяться, что кто-то из них переосмыслит свою жизнь. Игра на них сильно подействовала. Равнодушных не было.
С. Г.: - А Таганка? Там тоже был полный аншлаг?
А. Стрельцов: - Билетики от метро спрашивали. Зрителей было так много, что они разве что на кровати старухи Анны не сидели. Конечно, не очень комфортно в таких условиях играть, но, с другой стороны, настоящего артиста трудности мобилизуют. Когда на сцене МХАТа работали, все повторилось. Пришли депутаты Госдумы от Иркутской области - а посадить их было уже некуда. Ну вот, честное слово, ни одного местечка. Ушли. Обиделись, наверное. Сами мхатовцы удивлялись: говорили, с приезжими театрами такое случается крайне редко. Вот такой Иркутский театр! Все работали чудесно и самоотверженно.
С. Г.: - У такого необычного спектакля, наверное, и репетиции шли как-то необычно?
А. Стрельцов: - Да нет, пожалуй, ничего особенного. Читки проходили у нас за столом. Это называется - застольный этап репетиции. Мы сидим и рассуждаем, к примеру, кто такой Михаил, что такого ценного может быть в этом персонаже. Хотя… Хотя режиссерская манера у всех разная. Режиссер должен «сговориться» с артистами: что делать, «про что» играть будем. Всегда бывают проблемы. Самое главное во время репетиций - чтобы режиссер с артистами попали на одну волну. Только тогда режиссер сможет убедить актеров в том, что он хочет сделать, только тогда артисты убедят режиссера, что играют правильно. Александр Валерьянович практиковал интересную методу: у него артисты по нескольку раз свою роль переписывали…
Читка идет по ролям. Самое плохое, что может в этот момент произойти, - если артисты уже начинают играть. Такую застольную игру надо оставлять на потом, а пока следует напитываться героем, его характеристиками, представлениями. На читках артисты ведут диалоги с интонациями, какие, на их взгляд, присущи героям. Идет проникновение в роль…
По сути, у каждого режиссера свой подход. Один может предложить этюдный метод репетиций: «А давайте попробуем сыграть такую сценку». Но мне нравится высказывание Станиславского, что актер, выходящий на сцену, должен иметь биографию образа. Он должен понимать, как персонаж жил до этого момента, что с ним происходило - со всеми подробностями жизни, начиная от мелочей и кончая важными событиями. И чем больше артист нафантазирует про своего героя, тем объемнее представит зрителям своего персонажа. Все это есть в школе Станиславского. Все остальные школы так или иначе стоят на фундаменте школы Станиславского. И мейерхольдовская, и вахтанговская… Самое важное - работа актера над собой, а дальше - биография образа. Чем больше я буду знать о герое, тем более правдивую историю я создам.
Театр играл Шекспира, Островского, Арбузова и Тургенева. Театр играл великих драматургов, но играть Распутина, да еще в Иркутске - в его городе, в его окружении - неизмеримо сложнее. И чтобы не ошибиться, напитаться и лучше понять героев его произведения, мы и в Усть-Уду ездили, и в Аталанку, и по Ангаре ходили. С людьми встречались, у костерков сидели.
С. Г.: - Иркутский драматический театр много ставил и Вампилова, и Распутина. И продолжает ставить…
А. Стрельцов: - Произведения Вампилова и Распутина не сходят со сцены. Нам, конечно, несказанно повезло, что в Иркутске было два таких удивительных, объемных, мудрых литератора - Вампилов и Распутин. В театре это понимают и тянутся к их творчеству.
К сожалению, нередко, когда на первое место в решении того или иного спектакля ставится сюжет, который не наполняется объемом и смыслом, получается, как говорят в Одессе, это может каждый, только стесняется. Рассматривать произведение только по сюжету - легкомысленно. У Вампилова очень интересные сюжеты. И это очень многих режиссеров подкупает. А постановки далеко не у всех получаются.
С. Г.: - Когда режиссер понимает, что пошла игра?
А. Стрельцов: - Создание спектакля - процесс. Иногда все получается, что называется, с лету, но чаще нужно время. Режиссер тоже ведь готовится к работе. Он, прежде чем с артистом встретиться, тоже работает с материалом и придумывает метафоры, мизансцены. Последние очень важны, потому что язык режиссера - это язык мизансцен. Потом вырисовывается сценография. Очень важно оформление, детали оформления… К примеру, где лучше расположиться - в плетеных креслах или на лавочке… А таких деталей множество. Режиссер и художник придумывают среду, которая не должна противоречить авторскому замыслу. Когда театр делает оформление как указание места и действия, получается плохо. Образ должен быть. В «Последнем сроке» все оформление образно: образ русской избы, ворот, обстановки. Точно так же, как режиссер общается с артистами, подобный процесс идет и с художником. С ним может быть даже сложнее, чем с артистами договариваться. Художник ведь смыслами, образами, потаенными деталями оперирует.
Была такая история. Режиссер Римас Туминас ставил спектакль «Евгений Онегин». Что-то там не ладилось. Он нервничал… И в один прекрасный момент потребовал, чтобы ему сделали фигуру зайца. Оказывается, Пушкин был суеверным человеком. Когда начался мятеж декабристов, он поехал к ним, но заяц перебежал дорогу, и он вернулся и не поехал. И режиссер связал все это. Заяц стал символом, который предупреждал Онегина, что все разрушится. Режиссер придумал образ.
Я когда-то прочитал, что если вы смотрите на натюрморт и вам хочется съесть эти яблоки, то либо это плохой натюрморт, либо вы плохо воспринимаете искусство. Потому что искусство должно питать не плоть, а душу. Что губит театр? Мы часто играем словами, а за ними - теряем глубину. Режиссеры иной раз клюют на легкий сюжет. У Распутина все просто: лежит бабка и помирает. Мне как-то один партийный работник сказал: «Ну чё он написал? Лежит старуха - умирает, все ходят 2 часа вокруг да около. Ну что тут смотреть? Нет, нам не надо такой спектакль».
А как много за этой кажущейся простотой! Нинка - девочка, последняя фраза ребенка про то, что «они» нехорошие. Из этой девочки, наверное, вырастет хороший человек. И этим Распутин хочет показать, что у нас есть просвет в жизни. Эта девочка через отца Михаила, через старуху, которая была с ней, вернет все хорошее.
С. Г.: - Несмотря на все коллизии героев повести, писатель утверждает, что жизнь может быть лучше, что мы сами делаем ее такой сложной, что люди по природе своей призваны творить добро. И читатели, зрители по-разному оценивают персонажей. Кто-то больше внимания акцентирует на отрицательных чертах, а кто-то видит положительное, которое и есть этот самый свет в конце тоннеля.
А. Стрельцов: - В этом спектакле, на мой взгляд, нет отрицательных персонажей. Отношения в этой большой семье бытовые, отнюдь не враждебные. Есть какое-то бессилие людей исправить эту ситуацию. Вот сцена, где брат с сестрой ругаются у постели матери. С одной стороны, она права, да и перед матерью выслужиться хочет, но он все равно ее брат, родная кровь. Знаешь, хочется сказать: все здесь как в жизни. Ссорятся, мирятся! Любое художественное произведение - это ведь не инструкция, как правильно жить. И спектакль наш, скорее, возможность показать, что можно так поступить, а можно - по-другому.
Я глубоко уверен, что именно мир, желание услышать другого человека оставляют надежду на лучшее, на то, что можно слышать друг друга, договариваться, в конце концов… Вот именно потому спектакль понятен даже там, где русского языка не знают.
Мы работали в Японии, и, когда я стал спрашивать у организаторов гастролей, будет ли синхронный перевод, они ответили: «Ничего не надо». - «Как так?» - «А мы ходим послушать, как звучит русская речь». И мы обалдели, когда увидели, что на спектакль все пришли с книгой «Дядя Ваня» на японском языке. Они сидели весь спектакль, слушали и понимали. В Германии много различных обществ - Толстого, Гете, Пушкина, есть, конечно, большая русская диаспора. Но на спектакли приходили и коренные немцы, которые читали Распутина на немецком языке. Я в Мюнхене пошел на спектакль Английского королевского театра. Играли на английском, конечно. Но я знал эту пьесу на русском, и, ты знаешь, я практически все понимал. Театральный язык - универсальный. В нем и ощущения, и звуки, и свет, и декорации позволяют понимать действо на сцене. Язык театра понятен. Мы видим: человек плачет. Неважно, кто он, с какого конца планеты. Ты понимаешь его состояние. Он же не по-персидски плачет, а по-человечески. Человек приходит в театр и понимает его язык.
С. Г.: - Королёву и Слабунову, которые играли старуху Анну и ее подружку Мирониху, то ли в шутку, то ли всерьез называли по аналогии со старухами Малого театра…
А. Стрельцов: - Я могу тебе сказать, в премьерном спектакле корифеями были, конечно, Королёва и Слабунова. Они и по возрасту были самыми старшими в труппе, и по заслугам. И их действительно любя называли старухами Иркутской драмы. Наташа плакала, когда Людмила Слабунова, игравшая Мирониху, должна была уйти из спектакля. Наташа ей говорила, что сама за нее все слова скажет. Но Людмила Тарасовна - очень честный человек: почувствовав, что играть в полную силу уже не может, ушла. Ей было 88 лет! Она очень переживала, и я могу тебе сказать, они очень-очень-очень много говорили о Распутине, о жизни, потому что они были уже зрелыми людьми. Они все видели: всю эту нашу жизнь с лихими 90-ми, весь развал СССР. Конечно, в понимании друг друга они были близки.
Наша молодежь равнялась на народных и заслуженных артисток и старалась, конечно, проявить себя. Распутинская проза во многом была камертоном для труппы. Спектакли по прозе Валентина Григорьевича у нас ставились неоднократно. И не только местными режиссерами, но и приглашенными, еще до выхода спектакля «Последний срок», то есть до 2008 года. Тогда был очень сложный период общения с писателями. Они между собой сильно спорили. И когда Эдуард Симонян сказал: «Давай я у тебя поставлю «Прощание с Матерой», - я, конечно, обрадовался и поддержал, но предупредил, что получить разрешение автора будет очень трудно.
Эдуард, человек очень умный и настойчивый, очень хорошо работал с Федором Абрамовым. Он поставил его трилогию в Архангельске и возил его спектакли в Питер. Через Абрамова он сумел согласовать постановку с Валентином Григорьевичем. Это я говорю к тому, что Иркутский драматический театр всегда очень хорошо воспринимал Распутина. Скажу больше: любил его творчество. Мы много у себя говорили о писателе, а уж когда пошла работа над «Последним сроком», тут общение стало и вовсе регулярным.
Когда я вспоминаю историю с «Последним сроком», всегда выплывает вот этот эпизод. В Тамбове проходил очень представительный театральный фестиваль, посвященный большому артисту Николаю Хрисанфовичу Рыбакову. Фестиваль проводил Малый театр. Наши артисты отыграли и уехали. Остались я и Наташа. Мы получали награды за всех, кто играл в «Последнем сроке». Наташа получила Гран-при за лучшую роль, Слабунова - за лучшую роль второго плана, Степа Догадин - за лучшую мужскую роль, Таня Двинская - за лучшую женскую роль второго плана. И там Наташе почитатель ее большого таланта подарил огромную корзину ландышей. Она мне говорит: «Ты как хочешь, а я возьму ее в Иркутск». Я ей: «Ты с ума сошла! Как мы ее попрем? На поезде из Тамбова до Москвы, а там еще ждать самолет». Она уперлась: «Возьму и все». Это надо было увидеть. И мы таки привезли эти ландыши в Иркутск. Для меня ландыши стали ярким напоминанием о силе театра, наших преданных зрителях и большой театральной семье, где случаются и радости, и горе не только на сцене, но и в жизни. И мы сообща, вместе переживаем все…
Комсомолка на MAXималках - читайте наши новости раньше других в канале @truekpru
Автор: Станислав ГОЛЬДФАРБ