Есения продолжала ухаживать за Данилой, расспрашивая о его жизни. Вечерами она пряла у окна и пела старинные песни. Ее голос был негромким, чистым, словно ручеек в лесу. Данила, прикрыв глаза, слушал, и ему казалось, что сама душа этого леса поет через нее.
Однажды утром она объявила:
-Мне нужно отлучиться. Я ненадолго
Она не сказала куда, но Марфа, встретившись с ней взглядом, лишь кивнула. Есения вышла из дома, и Данила проводил ее взглядом.
Оставшись один, он позволил себе внимательнее осмотреться. Дом Марфы поразил его. Это не был темный, закопченным, каким он представлял себе жилище знахарки или ведьмы. Деревянный сруб был светлым, стены из добротного тесаного леса, а два больших окна с резными наличниками впускали внутрь много солнца. Воздух был густым, но свежим — пахло сушеными травами, что гирляндами висели под потолком, свежим хлебом и воском.
Его взгляд скользнул по вышитым рушникам, украшавшим лавки и стол. Искусная работа, тонкие узоры — не просто крестики, а диковинные птицы Сирин, древа жизни, сплетенные с цветами и колосьями. Это было похоже на привычную ему деревенскую грубоватую вышивку. Чистота и порядок царили во всем: на полках, уставленных берестяными туесками и глиняными крынками, на столе, покрытом домотканой скатертью. А за окном он видел ухоженный огород, где ровными рядами росли не только капуста, лук, но и какие-то незнакомые ему, видимо, целебные травы. Все здесь дышало такой ладной, осмысленной жизнью, таким покоем и силой, что его собственная деревня с ее внезапно нахлынувшей черной тоской казалась ему теперь еще более чужой и далекой.
Есения тем временем стояла на поляне у ключа. Велеслав уже ждал ее, его взгляд был тяжелым и знающим.
-Ты принесла сюда чужую боль, дитя. Я чувствую ее от тебя.
-Что это, Хранитель?- спросила Есения, опускаясь на колени перед ним.
-Я видела нить Данилы. Она опутана черной паутиной. Такая же чернота тянется к его деревне. И то, что напало на него... оно было холодным. Пустым.
Велеслав помолчал, и в его глазах промелькнула тень, словно от пролетающей тучи.
-То, что ты видишь, -это не порча. Это глад. Голод. Он приходит туда, где много лет копится обида, злоба, ропот. Где рвутся связи между людьми и землей. Он питается этим и растет, как плесень. А то, что напало на кузнеца... это его порождение. Тень-пожиратель. Она высасывает из всего живого не кровь, а саму жизненную силу, радость, волю. Сначала у скота, потом у земли, потом у людей.
-Как его остановить?»
-Не «его», Есения. «Ее». Глад — это сила, а не существо. Чтобы ее изгнать, нужно исцелить саму землю и души людей. Нужно найти источник обиды, разорвать узел. И... -он посмотрел на нее с бездонной печалью, - возможно, придется столкнуться с тем, что породило этот голод. А это редко бывает чем-то простым и очевидным.
Есения слушала, и сердце ее сжалось. Она смотрела в сторону дома, где оставался человек со своей болью и понимала, что ее тихая, устроенная жизнь на опушке подошла к концу. Начиналось что-то новое. И ее дар, и ее знания теперь должны были служить не только этому дому, но и чужой, погружающейся во тьму деревне.
Продолжение будет здесь
