"Они отринули всякий стыд! Почему я должна делиться моими деньгами?" – крик души, полный горечи и непонимания, сорвался с губ незнакомки на просторах интернет-форума.
Историю эту я отыскала в темных закоулках сети, но сюжет её до боли знаком: фильмы, книги, исповеди друзей… Уверена, и в вашей жизни найдутся персонажи, достойные этой драмы.
В чём же корень раздора?
Надежду и Тимофея Петровича связывала незримая, но крепчайшая нить. Он был не просто "дедушкой с открытки", которого вспоминают по праздникам. Он был её другом, её тихой гаванью, самой сутью её существования.
"Дед был единственным, с кем я чувствовала подлинное родство во всей нашей бескрайней семье, – писала она. – Всё детство моё прошло у них, каждые выходные. Их дом дышал ароматом старых книг и валерьянки – запахом уюта, безмятежности."
Время не ослабило эту связь. После смерти бабушки Надежда превратила визиты в некий священный ритуал, в долг любви. Каждую субботу она спешила к одинокому старику.
Подстричь газон, купить продукты, просто посидеть рядом, разделить тишину, изредка нарушаемую неспешной беседой. Она приносила Тимофею Петровичу его любимые кроссворды, чинила вечно барахлящий телевизор и в сотый раз внимала его рассказам о молодости, о бабушке. Истории, которые она знала наизусть, но слушала с неизменным терпением и обожанием.
"Я делала это не из корысти, – подчеркивала она. – Мне просто было хорошо рядом с ним. Мне нравился скрип его старого кресла и то, как лучились его глаза, когда он улыбался."
На фоне этой тихой, будничной заботы, отношение остальной родни казалось вызывающе циничным и отвратительным. Двоюродные братья, холеные мужчины под тридцать, удостаивали дом деда своим присутствием лишь на Рождество и в день рождения.
Их визиты более напоминали короткие, протокольные рейды. Дежурный торт, торопливое селфи для социальных сетей с подписью "Любимый дедуля!", и уже через час они спешили скрыться в вихре своих "неотложных" дел.
"Они смеялись над ним за глаза, называли его скучным стариком, выжившим из ума, – с горечью вспоминала Надежда. – Перешептывались, что он снова "заводит свою шарманку". Я видела, как они закатывают глаза и украдкой поглядывают на часы, пока он что-то увлечённо рассказывал."
Для них он был просто ворчливым, доживающим свой век родственником, которого необходимо вытерпеть пару раз в год.
Завещание и письмо
Когда Тимофей Петрович покинул этот мир, собрав всю семью в душном кабинете нотариуса, никто не ожидал подвоха. Все были уверены, что его скромные сбережения будут поделены поровну между всеми. На лицах родственников застыло самодовольное спокойствие.
Каким же оглушительным ударом стало известие о том, что дед завещал почти всё – сумму, которую Надежда описала как "достаточно, чтобы изменить жизнь", – ей одной. И даже старенький дом. Своей любимой внучке. Остальным достались лишь символические вещи, осколки памяти: старые дедовские часы, альбом с пожелтевшими фотографиями, его верная удочка.
В воздухе повисла звенящая тишина. Самонадеянные лица тетушек и двоюродных братьев исказились гримасой изумления, сквозь маску которой проглядывала неприкрытая злоба.
А затем нотариус зачитал короткое письмо, оставленное дедом вместе с завещанием. В нём была всего одна фраза, объясняющая всё без лишних слов.
"В письме было сказано, – делилась Надежда, – 'Она была единственной, кто был рядом'. И всё. Просто и обезоруживающе."
Это был тихий, но сокрушительный ответ на все их будущие вопросы и упрёки.
Ты должна поделиться
И упрёки не замедлили себя ждать. Сперва посыпались эсэмэски, отравленные ядовитым чувством вины.
"Дедушка не хотел бы, чтобы семья распалась из-за денег", – это послание настигло Надежду холодным утром, на следующий день после оглашения завещания. Оно явилось первым в череде многих, и каждое из них было подобно тонкому уколу, направленному в самое сердце её совести.
"Дедушка был бы огорчен, видя наши раздоры", – заныла одна из тёток.
"Я уверена, он просто думал, что ты сама со всеми поделишься, ведь ты у нас такая добрая и справедливая", – вторила ей другая.
Одна из тёток пошла дальше, ударив по самому больному месту.
"Тебе эти деньги и не нужны. У тебя хорошая работа, нет детей, на что тебе тратить? А у нас ипотека, дети растут. Не по-человечески это, Надя."
Надежда пыталась избежать открытой конфронтации.
Она игнорировала сообщения, наивно полагая, что буря утихнет сама собой. Но родственники перешли в яростное наступление. На ближайшем семейном ужине, организованном в память о деде, её буквально загнали в угол. Это был настоящий суд.
"Они окружили меня после ужина, словно стая волков, – писала она. – Не давали пройти. И в открытую, без обиняков, спросили: 'Ну что, Надя, ты собираешься делить наследство? По-честному, по-семейному?'"
Её ответ был прост и твёрд, как кремень.
"Нет."
"И теперь все в ярости, – признавалась она. – Со мной перестали разговаривать. Обвиняют в жадности, в том, что я обокрала семью."
Эмоциональный прессинг был почти невыносим.
"Я чувствую себя ужасным человеком, – заканчивала она свою исповедь. – Может, я и правда не права?"
Урок ценой в четыреста тысяч
Мнения на форуме разделились, словно треснувшее зеркало. От "Не отдавай им ни копейки, это воля твоего деда!" до "Не будь скрягой, поделись с роднёй, не обеднеешь".
И этот многоголосый хор окончательно выбил её из колеи. Чувство вины, искусно взращенное родственниками, взяло верх. Через несколько дней она сообщила о принятом решении.
"Я больше не хочу чувствовать себя виноватой. Я решила отдать двум теткам и двум братьям по сто тысяч рублей. Мне останется шестьсот. Наследство деда было миллион. Плюс дом. Думаю, так будет справедливо, и они наконец-то оставят меня в покое."
Она полагала, что покупает себе покой. Как же жестоко она ошибалась!
Не прошло и недели, как на форуме появилось последнее, отчаянное сообщение от Надежды. Короткое, написанное сухим, рубленым языком человека, потерявшего веру.
"Я сообщила им о своём решении. Знаете, какой была реакция?
- Они были недовольны. Одна из тёток сказала, что это жалкая подачка. И что, если делить, то делить надо поровну. На пятерых. По двести тысяч каждому. Чтобы никому не было обидно."
"Вот тогда я и пожалела. Не о деньгах. О собственной слабости. Я пожалела, что вообще предложила им хоть что-то. Мой благородный порыв был воспринят не как ниспосланный дар, а как признание их правоты. Как первый транш, за которым неминуемо последует второй."
Больше Надежда не писала. Но ведь это они ещё до дома не добрались. Теперь начнется самое страшное: «продай дом и раздели деньги».
Зачем она вообще что-то давала? Всё равно осталась "плохой".
Сталкивались ли вы с такой "справедливой" родней?
Спасибо за ваши лайки, дорогие читатели! Светлого вам дня!