Из воспоминаний Алексея Лебедевскго:
Непосредственно начальника, который командовал бы сводным боевым отрядом, у нас не было. Наши начальники застав находились в оперативном подчинении у начальников тех мангрупп, которым на тот момент придавался наш сводный боевой отряд. Например, в Дашти-Кале мы подчинялись начальнику ММГ Пянджского отряда, который в свою очередь подчинялся начальнику своего отряда. В каждой из двух застав сводного боевого отряда было по три офицера - начальник заставы, замполит и заместитель начальника по боевой подготовке. Командиров взводов у нас на заставах не было, были только старшины. В роте БМП были лишь командир роты с замполитом, и один офицер был у минометчиков. У нас офицеры менялись довольно часто, их из отряда присылали набираться боевого опыта - два-три месяца покомандуют, а затем им на смену приходят другие. Иногда офицеры уходили по ранению, как, например, замполит, которого ранило, когда был подбит БТР. При этом все офицеры приходили из Пржевальского отряда, из Пянджского или Московского в наш СБО никого не брали. А из наших начальников помню капитана Звягинцева, который командовал заставой в те дни, когда я туда только прибыл. Хороший был мужик, пользовался уважением у личного состава. Когда его провожали в отряд, наши ребята его в вертолет буквально на руках заносили.
А были офицеры, которые к солдатам относились не по-людски, особенно этим грешили молоденькие лейтенанты, только-только прибывшие из училища. Бывало идешь весь грязный, оборванный, на ногах сапоги без голенищ, словно галоши, а навстречу этот лейтенант, только что из вертолета вылезший, весь чистенький, сапоги сияют. “Пуговицу застегните, товарищ сержант!” Ну что еще в подобном случае мог этот лейтенант услышать в ответ, кроме как: “Да иди ты нахрен со своей пуговицей!” Солдаты быстро ставили на место таких молодых офицеров, да те и сами потом понимали, что здесь не отряд, здесь уклад жизни совершенно иной.
После капитана Звягинцева командование заставой принял капитан Мещеряков. Мы с ним как-то ночью пошли посты по периметру проверять. Дело было в Дашти-Кале, там еще только начинали оборудовать окопы вокруг “точки”. Идем, и вдруг кто-то с поста осветительную ракету запустил. Мещеряков сразу на землю упал и мне шепчет: “Лебедевский, ложись! А то по нам сейчас стрелять начнут”. Я отвечаю: “Товарищ капитан, если бы часовой хотел, то давно уже открыл бы огонь. Вставайте”. Правда, потом Мещеряков, молодой замполит ММГ и командир роты БМП Иванов начали ерундой страдать, устраивая нам физподготовку и заставляя с вещмешками, набитыми гравием, по горам бегать. Да нафига нам это нужно! Тут и так всю ночь не спишь, от жары и духоты изнывая. Мы брали крышки от патронных ящиков и стелили их на пол в палатке, чтобы ногами пыль не взбивать. Но если эти крышки водой намочат, то в палатке становилось как в бане, поэтому мы ночами иногда уходили на пост, где можно было вздремнуть в прохладе.
Несли мы как-то службу на прожекторном посту. Смена, которая приехала нас менять, оказалась вся лысой. Мы этому не удивились, поскольку знали, что им осталось сто дней до приказа. Но Мещеряков незадолго до этого на построении сказал: “Если кто на стодневку пострижется налысо, будет наказана вся застава”. Да мы и так не отращивали длинные волосы, всегда коротко стриглись, чтобы из-за окопной грязи не завести вшей. И вот, когда несколько человек из весеннего призыва, невзирая на командирское предупреждение, все-таки постриглись налысо, командиры перешли к действию. У нас под кроватями лежали ящики из-под патронов, в которых мы хранили свое барахло: у кого-то это была “парадка”, у кого-то разные вещи, которые хранились на дембель, у кого-то самое ценное - письма и фотографии из дома. По приказу офицеров личный состав был построен, а сами они стали вытаскивать из палатки эти ящики и сжигать в печке на глазах у всех. Парадную форму порубили топором, а Мещеряков даже разбил и бросил в огонь нашу гитару - единственный источник музыки на заставе. Повара потом из золы много обгоревших знаков выгребли, в том числе и комсомольские значки. После такого погрома мы решили написать письмо в Душанбе, в окружную газету “Дзержинец”. Но встал другой вопрос - как передать его в Союз. У меня в отделении был один еврей, которому как раз пришла пора уходить на дембель. Скользким типом он был, и мы всерьез опасались, что он уедет домой и не отправит это письмо, либо забыв опустить его в почтовый ящик, либо попросту выбросив. Решили ему письмо не отдавать, а попросить отправить конверт дембелей из роты БМП и те выполнили нашу просьбу. Через некоторое время смотрим - у штаба ММГ крутится какой-то новенький незнакомый нам офицер. Ходит везде, заглядывает, интересуется. Затем собрал нас в палатке, которая выполняла роль ленинской комнаты, и говорит: “Я прибыл сюда из политотдела округа по вашему письму”. У Мещерякова, поскольку он прибыл из Пржевальского отряда, расположенного в Киргизии, среди солдат было прозвище “чимар”, что по-киргизски означает “дурачок”. Тут кто-то заметил: “Что-то нашего “чимара” не видать. Замполит здесь, а его нет”. Оказалось, Мещерякова сразу убрали с “точки” и отправили в политотдел “на беседу”. Мы потом интересовались у ребят из Пржевальского отряда, слышно ли что-нибудь про “чимара”. Как оказалось, Мещеряков учился заочно в политакадемии, и ребята рассказали, что из отряда “чимара” убрали куда-то на дальнюю заставу и прошел слух о том, что вряд ли он продолжит свою учебу. Вот так и получается, что начал офицер гнуть не в ту сторону, и сломал себе карьеру...
Источник информации: veteranstory.ru
В оформлении использованы фотографии с сайтов: veteranstory.ru, pogranichnik.ru
Уважаемые читатели! Ставьте лайки, подписывайтесь на канал и делитесь своими воспоминаниями!