Предыдущая часть:
Первая их блиzость случилась на сеновале в сарае, под шелест сухого сена и далёкий лай деревенских собак, когда луна светила в щели. Стас удивлённо приподнялся потом, глядя на неё с ухмылкой.
— Вот это да, не думал, что ты... ну, первая для меня здесь. А я думал, в деревнях всё проще, без этих городских заморочек и церемоний.
Они продолжали видеться всю его практику, гуляя по лугам или болтая у речки, но когда срок подошёл к концу, Лера почувствовала: внутри что-то меняется, ребёнок на подходе. Стас, собирая рюкзак с вещами, отмахнулся резко, не глядя в глаза.
— Нет-нет, только не на меня это вешай, ясно? У меня в городе девушка ждёт, планы на будущее, так что разбирайся сама, без истерик. Денег вот, на первое время хватит, а больше ничего не требуй, не ставь в положение.
Он сунул пачку купюр в карман её сарафана и ушёл, не обернувшись, оставив после себя запах пыли и горечь. Лера плакала потом ночами, вспоминая его холодный тон и эти деньги, которые жгли карман, как предательство.
Бабушка узнала о беременности случайно, когда животик Леры начал выпирать заметно – раньше неё из-за угла появлялся, и старушка ахнула, хватаясь за сердце.
— Лерочка, ты что, в тягости? Кто ж это такой подлый оказался? – выдохнула она, усаживаясь на лавку и вытирая слёзы.
Пришлось выложить всю историю, и бабуля всплеснула руками, услышав про предложение Стаса "избавиться от всего".
— Ах, гад ползучий! От него самого избавляться надо было, да мамашу его заодно прихватить. Деньги, видите ли, сунул – пусть их себе в другое место засунет! А ты не реви, внученька, не одна ты теперь. Воспитаем вместе эту кроху, выкормим, выучим, на ноги поставим – как родную нашу, только лучше. Главное, чтоб здоровая родилась, а там мы справимся, вдвоём-то как-нибудь.
Два года пролетели в радости от малышки Сони – правнучка для бабули стала центром мира, и пока у старушки хватало сил, она сидела с ней часами, качая на руках или рассказывая сказки, пока Лера бегала на ферму по утрам на дойку. Работа теперь была не просто заработком, а необходимостью вдвойне: в семье трое, а Соня росла не по дням, а по часам, как тот бамбук из книг, требуя новой одежки, ботинок и игрушек ежемесячно. Но когда девочке исполнилось три, бабушка ушла тихо, во сне, с лёгкой улыбкой на губах, словно увидела во сне что-то давно забытое и тёплое. Лера не сразу спохватилась – подумала, спит дольше обычного, – но потом проверила и разрыдалась навзрыд: больше никого не осталось, только дочка на руках. Родители погибли в бане, когда ей было двенадцать – пожар случился ночью, – и бабуля с тех пор была всем: матерью, отцом, опорой.
Этот удар подкосил Леру надолго, земля ушла из-под ног, а присмотреть за Соней стало некому – ферма звала, но с ребёнком на руках сосредоточиться не получалось. Она начала брать дочку с собой, но разве доишь спокойно, когда за спиной вертится такая непоседа? "Сонечка, милая, не лезь к корове, отойди от бычка, он шутить не любит!" – отвлекалась Лера то и дело, и надои сразу просели, как подкошенные. Зарплата уменьшилась вдвое, концы с концами еле сводились – Лера себе ни на что не тратила, всё на дочь уходило, на кашу, на платьица, но и этого стало маловато. Детский сад принимали только с трёх лет, так что вариантов не было.
Как-то вечером заглянул сосед, дед Фёдор, с его вечной трубкой в зубах и добродушной ухмылкой.
— Лер, ты не стесняйся, если что нужно – говори сразу. Бабка моя, Матрёна, подсобит: у неё на чердаке полно платьиц от внучек, чистых, как с иголочки, не ношеных. Зайди как-нибудь, примерь, подгоним, если великовато будет, подшьём.
— Ой, Фёдор, спасибо большое, обязательно загляну на днях, выручаете по-настоящему, — улыбнулась Лера, и правда, Матрёна забегала иногда с узелками, а на сэкономленное Лера докупала дрова для печки в доме и для бани, чтобы зимой не мёрзнуть.
В один солнечный день в деревне объявилась большая чёрная машина – внедорожник новенький, блестящий, каких у местных и в помине не было. "Кого это в нашу дыру занесло?" – удивилась Матрёна, выглянув в кухонное окно и прищурившись от бликов. Тачка как раз затормозила у их с Фёдором дома, и из неё вышел мужчина солидный, в рубашке с длинным рукавом, размял спину после дороги, оглянулся на заднее сиденье, где кто-то сидел тихо, и направился прямиком в сени, стуча ботинками по крыльцу.
— Хозяева, есть кто дома? – раздался уверенный голос из-за двери.
— Входи, входи, милок, не маячь у порога, как гость непрошеный, – распахнула дверь Матрёна, оглядывая пришельца с головы до ног цепким взглядом. Даже она, далёкая от городских мод, сразу смекнула: мужик не из простых, одет с иголочки, машина под стать.
— Здравствуйте, – кивнул он слегка, что для деревенской бабки было в диковинку, почти как поклон. – Не заблудились ли вы часом в наших краях? – взяла она инициативу, видя, как он чуть растерялся от этой прямоты.
— Нет-нет, мы целенаправленно к вам, – улыбнулся он, проходя в горницу и оглядываясь. – Дело вот какое, деликатное и не из лёгких: у меня сын после аварии в полной прострации, инвалид теперь, на коляске. Перепробовал я всё на свете – клиники, докторов, психологов, ничего не цепляет, только хуже делает. Один знакомый посоветовал вывезти его в место без этой городской мишуры, где нет жалостливых глаз за спиной и шушуканья в спину. А у вас тут – настоящая жизнь, где каждый сам за себя пашет от зари до зари, и видно, как люди с меньшим справляются, без ног порой. Я бы хорошо заплатил, если присмотрите за ним на время, на полгода, скажем, чтобы встряхнулся.
В этот момент ввалился Фёдор, заметивший чужую машину ещё с огорода, и нахмурился, вытирая руки о штаны.
— Ты чего, бабка, только я за порог – тебе уже богачи на "бэхах" стучатся? Что за напасть?
Матрёна отмахнулась и в двух словах обрисовала суть, а Фёдор просиял, почёсывая затылок.
— О, это ж к Лере в самый раз! Ей деньжат как раз не помешает, а за парнем присмотреть – дело нехитрое, она с дитём своим управляется лучше всех. Пойду-ка я, договорюсь на месте.
Через полчаса он вернулся, кивая удовлетворённо.
— Вези своего сына к Лере, мил человек. Только с деньгами не тяни – девке и так тяжко одной с малышкой, не подведи.
Лера встретила их у порога своего дома, немного растерянная и смущённая – не каждый день к ней на такой машине инвалиды заявляются, да ещё с таким видом. Кирилла вынесли из салона осторожно и усадили в кресло, но по деревенской тропинке колёса буксовали на каждой кочке и луже, застревая намертво. В итоге до двери его донесли на руках вчетвером – крыльцо с двумя ступеньками стало непреодолимым барьером, и Лера только головой покачала.
— Ничего страшного, придумаем, как обойти, – пообещала она, видя его отрешённое, почти отсутствующее лицо. – Не переживай, обживёмся потихоньку, всё наладится.
Сергей Васильевич оставил сына с сумкой вещей и пачкой денег на стол, хотел добавить напутствия, но только махнул рукой и уехал быстро, а для Леры с той минуты жизнь завертелась по-новому: теперь в доме постоялец, который молчит целыми днями, а для Кирилла мир сжался до четырёх стен комнаты и тесного закутка под душ, оборудованного на скорую руку. Это было унизительно до дрожи, но спорить он не стал – сил на бунт не осталось, только апатия.
Первые дни Кирилл просиживал в коляске часами, уставившись в окно на пустой двор или в стену, не реагируя ни на Леру с её тихими "как дела?", ни на Соню, которая подбегала и тыкала пальчиком в колёса, любопытствуя. Но постепенно, через пару недель, он начал замечать мелочи: как хозяйка вкалывает без передышки, пересаживая его с кровати в кресло и обратно, с усилием, но без жалоб, или как выкатывает на крыльцо, где дядя Фёдор с ней вместе сколотил пандус из старых досок, чтобы не тащить каждый раз. Однажды, когда они спускались по этой самоделке, Лера повернулась к нему, вытирая пот со лба рукавом.
— Кирилл, если не трудно, подержи колёса сзади, а? Боюсь, одна не справлюсь с этой горкой, скатимся не туда, и привет.
Он вздохнул, но ухватился крепко, и они съехали медленно, без происшествий. Лера оставила его посреди двора, где солнце грело ласково.
— Подыши-ка свежим воздухом, ну сколько можно в комнате киснуть, как в клетке? У нас тут так легко дышится, травы пахнут по-настоящему, и птички поют без остановки.
Она ушла за дочкой в дом, а тут прибежала соседка с фермы, Мария, запыхавшаяся, с красными щеками.
— Лера, срочно на ферму, беда! Багира взбесилась совсем, никого не подпускает, мастит на носу – вымя распухло, как бурдюк, жалко смотреть. Спасай её, а то молоко пропадёт, и корова муку примет.
Лера растерялась, оглядываясь на дом и кусая губу.
— Мариш, не могу я сейчас, Соню с кем оставить? И постояльца одного бросить как-то не по-людски, он только начал отходить.
Кирилл вдруг кашлянул, подавая голос впервые за все дни, и Лера даже вздрогнула от неожиданности.
— Идите вы спокойно, я за Соней присмотрю, не волнуйтесь. Разберёмся вдвоём, пока вас нет.
Лера подняла брови, глядя на него с удивлением.
— Серьёзно? Ты уверен, что справишься? Она иногда вертится, как юла, вопросы сыплет без умолку, но... Ладно, тогда я мигом – туда и обратно, не успеешь оглянуться. Жалко Багиру, хоть и скотина упрямая, но своя, привычная.
Она метнулась в дом, переоделась в рабочее и умчалась с Марией, а по дороге не переставала думать о доме: как там Соня, не капризничает ли, не мешает ли Кириллу своими забавами? Вернувшись через час, вся в пыли и с запахом коровника, Лера замерла на пороге двора: дочка уютно устроилась у него на коленях, а он плёл из соломы и тонких веточек забавных фигурок – человечков, зверушек, – и рассказывал что-то тихо, с редкой улыбкой, а Соня слушала затаив дыхание, иногда вставляя "а почему?" или "ещё расскажи".
— Ну как вы тут вдвоём, не намучили друг друга? Соня не слишком допекла тебя своими вопросами? – спросила Лера, подходя ближе и помогая дочке спуститься.
Кирилл улыбнулся шире, чем раньше, и кивнул.
— Да нет, она молодец, спокойная такая, любопытная, но не навязчивая – всё спрашивает, а глаза горят. Я и не заметил, как время ушло, честно. Интересная у вас девчонка растёт, с характером.
— Тогда давайте-ка подкрепимся по-настоящему, – рассмеялась Лера, чувствуя, как камень с души сваливается. – Обед на плите, и вам, Кирилл, порцию двойную – силы копить надо, а то и так вымотались.
Через полчаса они сидели за столом, и Кирилл ел с аппетитом настоящим, впервые за месяцы, смакуя каждый кусок.
— Если не против, я посуду помою потом, – предложил он, откатываясь к раковине. – Руки не отвалятся, а вам отдохнуть не помешает.
— Почему нет, давай, – кивнула Лера, радуясь в душе этим маленьким переменам. – Вижу, как ты оживаешь потихоньку, и мне от этого легче.
Так он постепенно втянулся в их деревенскую рутину, без спешки: то веник схватит и объедет комнаты, сметая пыль, то цветы на подоконнике польёт, проверяя каждую, чтобы не завяла. А с Соней они теперь часто уединялись – садились у окна, и он читал ей потрёпанные книжки из Лериной полки, вспоминая детство, или придумывал сказки на ходу, про хитрых лис и добрых медведей. Лера иногда перехватывала его взгляд на себе – задумчивый, тёплый, с лёгким интересом, – и смущалась, краснея, стараясь реже заходить без дела. А Кирилл облюбовал место у окна в гостиной, откуда открывался вид на всю деревню: забавляли его гуси, которые переваливаясь вышагивали по дороге к пруду, крякая басом, или участковый, который разъезжал на старой телеге с лошадкой, как какой-нибудь помещик из старых фильмов. Однажды он увидел, как почтальонша Люська, тихая местная забегайка, крадучись обрезала самые сочные розы в палисаднике у Матрёны, оглядываясь по сторонам, но уверенная, что никто не видит.
За ужином, когда Лера как раз наливала чай, он не удержался и ухмыльнулся, отставляя чашку.
— А почтальонша ваша, Люська, не такая уж простушка, как кажется на первый взгляд. Хитрющая, глаз с неё не спускайте, а то и не заметите, как цветы растащат.
Лера только рот открыла, чтобы уточнить, в чём соль, как в дверь влетела Матрёна, разъярённая, с кулаками по бокам и красным от злости лицом.
— Люська, эта стерва, розы мои спёрла нагло! Прямо из-под носа – стою в окне, ору во всю глотку, а она хоть бы хныкнула, режет и режет, как ни в чём не бывало! – выпалила она, размахивая руками для пущей выразительности. – Дед мой, Фёдор, конечно, скажет: "Травы в огороде полно, сорняк не жалей", но мне-то обидно, вырастила их с душой!
Лера перевела взгляд на Кирилла с тихим восхищением и уважением.
— Ну, если и мне к тридцати пяти так в людях разбираться начну, как вы, то повезёт по-крупному. Спасибо, что подметили, а то бы и не узнала вовремя.
Матрёна ещё поворчала для порядка, попивая чай, и ушла, а Кирилл задумался, глядя в чашку: "Тридцать пять? Она меня за пенсионера держит, что ли?" Подкатив к зеркалу в коридоре, он уставился на своё отражение и поморщился: волосы висят клочьями до плеч, как у бомжа, борода куцая, без формы, лицо осунулось – вид жалкий, от которого самому тошно. Вспомнил, что у Леры в ванной валяется опасная бритва и помазок от покойного отца, а ножницы нашлись в ящике на кухне – в доме он уже ориентировался без подсказок. Решил: пора.
Утром Лера вошла на кухню с Соней на руках и ахнула тихо, чуть не выронив кружку: за столом сидел молодой парень, чисто выбритый, хоть и с парой порезов на щеках от неумелой руки, волосы подстрижены наобум, но аккуратно. Она пригляделась – глаза знакомые, с той же грустинкой, – и выдохнула с облегчением.
— Кирилл? Это ты под таким видом? – изумлённо спросила она, ставя кружку на стол и качая головой.
— А то кто ж ещё, собственной персоной сижу, – нервно хохотнул он, приглаживая непослушные вихры ладонью. – В людях разбираюсь, а вот парикмахер из меня полный ноль вышел, сам себя чуть не искалечил.
— Господи, совсем другой стал, молоденький, как студент! – всплеснула Лера руками, хватаясь за щёки. – На десять лет свежее смотришься, честное слово.
— Да ладно тебе, не заливай – двадцать четыре мне стукнуло, на два года старше тебя всего, так что не преувеличивай, – покраснел он, отводя взгляд.
Тут в кухню влетела Соня, но, узрев "чужака", юркнула за мамину ногу, прячась. Кирилл рассмеялся мягко, наклоняясь чуть вперёд.
— Сонюш, ну ты чего прячешься? Не признала дядю? А кто тебе вчера про зайчика с морковкой рассказывал, книжку читал до ночи?
Девочка выглянула осторожно, прислушалась к голосу – знакомому, тёплому, – подошла ближе, потрогала гладкую щёку пальчиком, потом короткие волосы, и расхохоталась звонко, забравшись к нему на колени и обнимая за шею ручонками. Кирилл обнял в ответ, смущённо, но крепко.
— Ну что, давай я твою "причёску эксклюзивную" хоть немного подровняю, чтобы народ не пугал, – улыбнулась Лера, беря ножницы из ящика. – Садись ровно, сейчас сделаем по-людски.
Через двадцать минут всё было готово – вид у Кирилла стал опрятный, свежий, почти как раньше, и Лера кивнула одобрительно. Матрёна с Фёдором заглянули позже и не сразу признали, а потом хохотали минут десять, перебивая друг друга историями. Сергей Васильевич же места себе не находил в те дни: проклинал каждый вечер тот порыв, когда сына в эту глушь запихнул, нагрузив молодую женщину с ребёнком такой ношей. Планировал на полгода оставить, чтобы встряхнуло, но через три месяца отцовское сердце не выдержало – тоска по сыну грызла изнутри.
— Мария Ивановна, готовьте комнату для Кирилла, скоро приедем, – буркнул он домработнице по телефону, еле сдерживая раздражение.
— Как прикажете, – вздохнула она устало, привычно. – Пятнадцать лет одно и то же, ничего не меняется.
Он отмахнулся, сел в машину и погнал в деревню, ругая себя на чём свет стоит: "Дурень старый, руками своими ребёнка от себя оторвал, загубил идеей дурацкой". Внедорожник пронёсся по ухабистой дороге и резко остановился у дома Леры, взметнув пыль. Сергей Васильевич выскочил, но замер на полпути к крыльцу, как вкопанный: там сидел Кирилл – загорелый от деревенского солнца, окрепший в плечах, с настоящей улыбкой на лице, которая давно пропала. Рядом Соня ковыряла страницы книжки, читая ему вслух запинаясь, а Лера развешивала бельё во дворе, и в её глазах светилась такая нежность, тихая и искренняя, что отец всё понял без слов – это оно, настоящее.
Увидев его, Лера отложила корзину с мокрым и подошла, помогая Кириллу встать – самодельный костыль стоял прислонённый к перилам.
— Папа... – выдохнул Кирилл, слезы блеснули в глазах от радости. – Спасибо тебе огромное, от всего сердца. Если б не твоя идея с этой поездкой, я бы своё счастье и не встретил никогда, застрял бы в той яме по уши.
Он спустился с крыльца сам, опираясь на костыль, обнял отца крепко, по-мужски, а потом нагнулся, подхватил Соню на руки легко – та обхватила его за шею маленькими ручками, хихикая, а Лера обняла за талию с другой стороны, поддерживая. Эта троица стояла такая сплочённая, сияющая изнутри, что у Сергея Васильевича ком в горле встал.
Он сразу вызвал реабилитолога в деревню, с оборудованием и планом, и уже через полгода Кирилл с Лерой кружились в свадебном танце на импровизированной площадке у речки, с Соней в роли самой восторженной гостьи, которая хлопала в ладоши громче всех.