Когда в Европе уже заканчивали эпоху Просвещения, в лавке нижегородского мастера рождался человек, который думал, как архитектор, считал, как инженер, и чувствовал, как поэт.
Иван Петрович Кулибин.
Он не получил университетского образования, но знал механику и оптику лучше многих академиков. Его называли «нижегородским Архимедом» не из вежливости — просто он действительно видел в механизмах не пользу, а гармонию.
Первый его шедевр — часы-яйцо для Екатерины II. Они играли музыку, открывались, внутри вращались миниатюры — целая вселенная в ладони. Императрица была в восторге, но Кулибину хотелось не восхищения, а инженерии.
Он проектировал мост через Неву без опор — фантастика для XVIII века. Расчёты подтвердили, что конструкция могла бы выдержать нагрузку, но идея осталась на бумаге: России тогда нужно было больше блеска, чем практики.
Позже он создаёт прожекторы с отражателями, лифты для Зимнего дворца, кареты с педальным приводом — фактически прообразы автомобилей. Его не поддерживают, но он продолжает работать. Потому что для него изобретение — не бизнес, а способ существования.
Кулибин не был частью «системы гениев». Он был тем, кто делает систему возможной. Он доказал, что конструктивное мышление — не роскошь учёных, а сила народа.
Он умер в бедности, но не в бессмысленности. Его чертежи и идеи легли в основу инженерных школ XIX века, из которых потом выросли Баженов, Ползунов и Циолковский.
Сегодня имя Кулибина чаще вызывает улыбку — «самоделкин, мастер на все руки».
А зря.
На самом деле это символ главного русского навыка — создавать из ничего. Не ради выгоды, а потому что иначе — невозможно.