Зоозащитников просим не пугаться: ни один котик не пострадал, и не подвергся риску даже в том смысле, в каком это предусмотрено в эксперименте Шрёдингера. Пострадали люди, физики, которые за нелепую шутку едва не оказались врагами народа.
Философия и наука вполне могут идти рука об руку и взаимно обогащать друг друга идеями. Но беда, когда некомпетентный администратор, посчитавший какую-либо из философий священной, начинает подгонять науку под философский ответ.
Как сказал в одном челябинском застолье европейский математик Андреас Цастроу: я «доктор философии» (Ph.D.), но диссертация моя по математике, и философию я не сдавал, а в России каждому аспиранту надо сдать два экзамена по философии (* вступительный в аспирантуру и кандидатский), а в результате оказаться всего лишь… candidate… (what for?)
Когда-то кандидатский экзамен – необходимый каждому перед защитой диссертации – подразумевал изучение марксизма-ленинизма. Теперь он ближе к философии науки – Кун, Лакатос, Поппер… Представьте себе, что заведующего кафедрой спрашивают: «Почему у вас в коллективе не совершено до сих пор ни одной научной революции? Прочите правила Томаса Куна! Может у ваших сотрудников накоплено недостаточно знаний?»
Впрочем, это присказка, перейдем к мировому световому эфиру.
Сегодня теория эфира считается устаревшей. У каждого школьника от зубов отлетает «корпускулярно-волновая теория света». То есть свет одновременно является и квантом, и волной.
Это стояло ясно физикам к началу ХХ века, и то привыкли к этому не все. А до этого существовало понятие мирового эфира. Декарт сказал когда-то: «природа не терпит пустоты». Проще говоря, всё чем-нибудь да заполнено. Физика изучает свойства материи, физика изучает свет, значит должна существовать материя, передающая свет. А электромагнитное поле… В общем, получалось, что вакуум – на самом деле не пустота, а всё пространство заполнено всепроникающими флюидами мирового эфира. Запомним это слово «флюиды».
После появления теории относительности Эйнштейна к понятию мирового эфира пропал интерес.
Однако в России в начале ХХ века произошла социалистическая пролетарская революция, которая объявила непререкаемым учение Маркса, Энгельса и Ленина. А как минимум двое из этого списка засветились в истории как авторы «материалистического научпопа».
Когда в советских вузах изучали марксизм-ленинизм, «Капитал» Карла Маркса – со сложными экономическими выкладками, да ещё актуальными для середины XIX века, мог осилить не каждый. Куда популярнее была книга Фридриха Энгельса «Анти-Дюринг».
Изначально она называлась «Величайшее открытие господина Дюринга, перевернувшее мир» – название книги было дано с ехидством, мол Дюринг всё перевернул с ног на голову. Мало кто помнит, кем был тот Евгений Дюринг, какой-то философ-кантианец, придумавший собственную систему мышления. Энгельс опроверг всех идеалистов вообще, выделил идеалистическую линию в истории философии, объяснил, почему человек произошёл от обезьяны, а заодно вместе с Марксом написал главу о грядущем коммунизме.
Когда автор этой заметки учился в советской школе, на самом первом уроке истории в 4 классе учительница велела ребятам оставить первую страницу тетради пустой, чтобы украсить её потом фломастерами – цитатой из «Анти-Дюринга»: «Труд создал человека. Фридрих Энгельс». А условия бытия побудили материю создать сознание.
Книга Энгельса вдохновила другого классика диалектического материализма – Владимира Ульянова-Ленина. Он написал книгу, у которой советский человек мог едва ли выговорить название: «Материализм и эмпириокритицизм».
Даже если кто-то догадывался, что «эмпирио» – «опыт», яснее не становилось. Те, кто заглядывал в книгу, с умным видом заявляли, что «примером эмпириокритицизма является махизм». Слово «махизм» – не путать с «мазохизмом» – имело отношение к физику Эрнсту Маху, который до Эйнштейна высказывал некие идеи, сродные теории относительности. Самого Эйнштейна предпочитали в СССР не трогать, слишком уж велика была его мировая слава, в 1940-х годах даже выпустили его книгу. Математические выкладки, связанные с теорией относительности, были связаны с именем Анри Пуанкаре.
Всё это не запрещалось прямо, как генетика, но существовало в СССР начала ХХ годов под угрозой дамоклова меча: вдруг кто да усмотрит в физике Эйнштейна «махизм». И ситуация не раз подходила к опасному обрыву. То критиковать теорию относительности принимался ботаник-селекционер Климент Тимирязев, правда он умер в 1920 году, и не успел наделать дел, как его печально известный последователь Трофим Лысенко.
Из этой же серии история, рассказанная историком физики Геннадием Гореликом по воспоминания Георгия Гамова.
В 1925 году в Московском университете «красным директором» института физики был назначен некто Борис Гессен. Настоящим «научным директором» там же был гениальный физик Леонид Мандельштам, а Гессена – вчерашнего школьного учителя – поставили в университет присматривать за профессорами, чтобы не ударились ненароком в идеализм. Говорят, поначалу Гессен был безобиден, очень увлекался фотоделом и главной заботой его было коллекционирование портретов симпатичных студенток.
В то же время в Ленинграде в библиотеке встретилось несколько молодых физиков, уже достигших мирового уровня, и знавших себе цену. Имена двоих из них известны сегодня каждому школьнику – Лев Ландау (его называли просто Дау) и Георгий Гамов. Известны не только благодаря открытиям, но и шуткам, розыгрышам, научно-популярным книгам.
В тот момент в библиотеку поступил один из последних томов только что вышедшей из печати Большой Советской энциклопедии, на букву Э. И как бывает с библиотечными новинками, его выставили на видном стеллаже, чтобы каждый, не заказывая том специально, смог новинку полистать.
Какое слово на букву «Э» могло заинтересовать скучающих Дау и Гамова? Они раскрыли статью о световом эфире. Написал её тот самый полуграмотный «красный директор» Гессен. Он признавал, что флюиды светового эфира пока не обнаружены, но поскольку их отрицание – махизм, а это противоречит учению Энгельса и Ленина, советские учёные непременно найдут их, достаточно только сориентировать их соответствующими указаниями.
Физики долго смеялись. Неизвестно, направилась ли компания после библиотеки в кабак, но в итоге Гамов, Дау, и несколько их молодых друзей, решили отправить в Москву товарищу Гессену фототелеграмму – нечто вроде факса, позволявшего пересылать рисунки.
На рисунке был изображен забор, у забора – помойка, на которой валялись рваные мешки и колбы с написанными на них названиями устаревших теорий. Сверху из пузатой бутылки вытекал «мировой эфир», а на ней балансировал ободранный кот с мордой, напоминавшей черты лица Гессена.
У рисунка была примерно такая подпись: «Воодушевленные вашей статьей о мировом эфире, мы с энтузиазмом бросаемся доказывать его материальное существование. Старик Альберт [т.е. Эйнштейн] – старый идиот. Ждем от вас руководящих указаний по флюидам». И росписи Дау, Гамова и нескольких аспирантов.
То есть – то ли указаний по изучению флюид, то ли собственно мысленных флюид с указаниями.
На что же надеялись Дау и Гамов… На то, что они физики с именем, что живут в одном городе? Товарищ Гессен воспринял телеграмму не как личное оскорбление, а как издевательство над учением Энгельса и Ленина.
Пасквильная телеграмма была передана в партийные органы Москвы, те связались с ВКП(б) в Ленинграде. Ландау и Гамову устроили в институте товарищеский суд. «Присяжными» на нём оказались рабочие институтских мастерских. Дау и Гамов пытались им прочесть научно-популярную лекцию, но не тут-то было: эти умники что-то говорят против Ленина!
Тогда физики отделались легким испугом. Кого-то из молодых отчислили из аспирантуры, кому-то достался выговор. Напомним, была середина 1920-х годов, ещё достаточно «безобидные» времена.
Прошло шесть лет. Того случая физикам не забыли!
В 1931 году на сцене появился некто Эрнест Кольман (уже упоминавшийся в блоге «Наука в ЮУрГУ» в связи с делом Лузина) – философ, провокатор, пытавшийся искать врагов народа в математике и естественных науках. Он начал с того, что выступил в журнале «Большевик» со статьёй «Вредительство в науке», в которой призывал изобличить среди учёных тех, кто исповедует «враждебные взгляды махистов, механистов, фрейдистов и прочих врагов пролетариата».
Заметим, что к тому времени и Эрнест Кольман, и Борис Гессен занимали руководящие должности Большой советской энциклопедии. И никто опровергать статью о мировом эфире не собирался.
Когда от внимания идеологов стало совсем припекать, Георгий Гамов написал письмо лично товарищу Сталину.
Он просил вождя разобраться в ситуации и прекратить нападки философов на физику. Гессен сам нанес государству серьезный вред, выпустив энциклопедию с заведомо ложной статьей, страна потратила на это много денег.
Ещё Гамов писал: «Тимирязева, который был просто дурак, сменили люди более хитрые Деборин, Гессен и Ко, которые извлекли из пыли софизмы и хитросплетения идеалистической философии Гегеля для того, чтобы придать себе более «ученый» вид».
Напомним, Абрам Деборин – один из руководителей Института философии Академии наук, редактор журнала «Под знаменем марксизма», участвовал в травле философа Алексея Лосева, ещё один сталинский любимчик, переживший вождя, не попав под репрессии.
Ответа Сталина не последовало.
***
В те годы Гамов работал в СССР над созданием первого в Европе циклотрона (отдаленный привет из прошлого Большому коллайдеру!) Правительство не готово было его сажать, но не желало и отпускать заграницу. После того, как ему по формальным причинам было отказано в визе в Рим на международную конференцию, он сам стал искать повода сбежать из СССР.
Следующим летом, в 1932 году, физик Гамов поехал с супругой отдыхать на Черное море и попытался сбежать на байдарке в Турцию, чуть не погиб во время шторма.
В 1933 году Гамова пригласили на международный конгресс, визу снова не давали. Помог ему Николай Бухарин – подумать только, тот самый политик, который совсем скоро будет растоптан на судебном процессе, ещё имел вес, он устроил физику лично встречу с министром иностранных дел Вячеславом Молотовым, и тот дал визу на выезд Гамову и его супруге.
Конечно Гамов в СССР не вернулся. Сначала работал в Париже, скоро перебрался в Калифорнию. Его планировали привлечь к созданию американской атомной бомбы, но тщетно.
Зато Гамов проявил себя не только как физик, но и как биолог, поучаствовал и в открытии ДНК.
А ещё он стал автором замечательных научно-популярных книг для школьников «Мистер Томпкинс внутри самого себя», «Мистер Томпкинс исследует атом», «Мистер Томкпинс в стране чудес» и «Новый мир Мистера Томпкинса». Некоторые из них переведены на русский язык.
Дау уехал в 1932 году в Харьков. Его посадили в 1938 и то ненадолго, выпустили по просьбе каких-то вышестоящих физиков. Возможно его рассчитывали привлечь к созданию советской атомной бомбы – но как и в случае с Гамовым напрасно.
Дау жил счастливо, написал вместе с учеником Евгением Лившицем аж 10-томный учебник по физике – он используется в университетском преподавании и сегодня. Правда под конец жизни ему пришлось пострадать, но уже от злой воли, а от автокатастрофы, он сделался тяжёлым инвалидом и несколько лет угасал, прикованный к постели.
О Льве Ландау мы, может быть, ещё напишем в блоге «Наука в ЮУрГУ».
Остап Давыдов