У меня здесь славная квартира; каждое утро
из окна я смотрю на цепь снежных гор и Эльбрус...
Л е р м о н т о в
В ссылках на Кавказе Михаил Юрьевич Лермонтов был дважды. Причиной первой ссылки в 1837 году послужило его стихотворение «На смерть поэта».
В 1834 году Лермонтов получает чин корнета после двух лет обучения в привилегированном военном училище – «Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров», и переводится в 7-й эскадрон Лейб-гвардейского гусарского полка в Царском селе на правах вольноопределяющегося унтер-офицера.
Как поэт он еще не был знаком широкому читателю, а был известен исключительно в офицерских и светских кругах. С декабря 1834 - го по январь 1837 года, им было написано ряд стихотворений, несколько поэм («Боярин Орша», «Сашка» и «Монго»),а также драмы «Маскарад», «Хаджи-Абрек» и «Два брата».
Основное время Лермонтов проводит в Петербурге, где становится «душою общества молодых людей высшего круга. Бывает в свете, где забавляется тем, что сводит с ума женщин, расстраивает партии», для чего «разыгрывает из себя влюбленного в продолжение нескольких дней».
По этому поводу был издан даже приказ по отдельному Гвардейскому Корпусу, в котором говорится:
«Дошло до сведения моего, что некоторые Г.г. Офицеры войск за городом расположенных, прибыв в Столицу, проживают здесь весьма значительное время, без предварительного моего разрешения. В числе сих Офицеров оказались Л. Г. Гусарского полка Поручик Граф Алопеус и Корнет Лермантов.
На сделанный же Командующему Л. Г. Гусарским полком Полковнику Соломирскому запрос: с чьего дозволения и по какому поводу находились здесь помянутые Офицеры? — он отозвался, что Офицеры сии не испрашивали у него разрешения на проживание в Столице и он такового им не давал; что хотя из них Граф Алопеус довольно часто езжал в столицу, по случаю приглашения на балы, но всегда с его разрешения и что наконец оба они, во всех обязанностях службы были всегда на лицо и исправны.
А как мне достоверно известно, что Поручик Граф Алопеус и Корнет Лермантов проживали здесь долгое время почти постоянно, и как по тому отзыв Полковника Соломирского показывает ясно, что он не только не имел надлежащего наблюдения, дабы Г.г. Офицеры находились всегда в распоряжении своего полка и без должного дозволения не выезжали из оного, но даже и сам не знал о проживании сказанных Офицеров в Столице, но за допущение сего послабления, влекущего за собою неизбежно уклонение Г.г. Офицеров от службы, — я нахожусь в обязанности объявить ему по Корпусу строжайший выговор...»
27 - го января 1837 года на окраине Петербурга, в районе Чёрной речки близ Комендантской дачи, состоялась дуэль между Александром Сергеевичем Пушкиным и французским военнослужащим Жоржем Шарлем де Геккерном Дантесом, в результате которой поэт получил смертельное ранение и через два дня скончался.
Лермонтов откликается на это потрясшее его событие стихотворением «Смерть Поэта». Первоначально было написано 56 стихов, которые оканчивались словами: «И на устах его печать». В таком виде оно быстро распространяется в списках, вызывает бурю восторгов, а в высшем обществе возбуждает негодование.
«Стихи Лермонтова на смерть поэта, – как отмечает литературный критик Иван Панаев, – переписывались в десятках тысяч экземпляров, перечитывались и выучивались наизусть всеми». В. А. Жуковский признал в стихотворении проявление могучего таланта, а князь Вл. Ф. Одоевский наговорил комплиментов по адресу Лермонтова при встрече с его бабушкой. Стихотворение было прочтено также государем, удостоилось высокого одобрения и даже выражения надежды, что Лермонтов заменит России Пушкина.
Затем, 7 - го февраля, Лермонтов дописывает страстный вызов «надменным потомкам», 16 заключительных строк стихотворения (начиная с «А вы, надменные потомки // Известной подлостью прославленных отцов»), в которых наряду с «убийцей» виновными в смерти поэта называет высший петербургский свет и приближенных к «трону».
А эпиграфом к стихам своим Лермонтов поставил:
Отмщенье, государь, отмщенье!
Паду к ногам твоим:
Будь справедлив и накажи убийцу,
Чтоб казнь его в позднейшие века
Твой правый суд потомству возвестила,
Чтоб видели злодеи в ней пример.
(Из трагедии)
Стихотворение в таком виде быстро дошло до шефа жандармов графа А. X. Бенкендорфа. Им незамедлительно было подано государю императору докладная записка:
(Перевод с французского)
«Я уже имел честь сообщить Вашему Императорскому Величеству, что я послал стихотворение гусарского офицера Лермонтова генералу Веймарну, дабы он допросил этого молодого человека и содержал его при Главном штабе без права сноситься с кем-либо извне, покуда власти не решат вопрос о его дальнейшей участи, и о взятии его бумаг как здесь, так и на квартире его в Царском Селе. Вступление к этому сочинению дерзко, а конец — бесстыдное вольнодумство, более чем преступное. По словам Лермонтова, эти стихи распространяются в городе одним из его товарищей, которого он не захотел назвать.
А. Бенкендорф».
На эту докладную записку императором Николаем наложена резолюция (то же на французском языке):
«Приятные стихи, нечего сказать; я послал Веймарна в Царское Село осмотреть бумаги Лермонтова и, буде обнаружатся еще другие подозрительные, наложить на них арест. Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он; а затем мы поступим с ним согласно закону».
За «непозволительные стихи» в конце февраля 1837 года Лермонтова взяли под арест, где он дал следующее объяснение:
«Я был еще болен, когда разнеслась по городу весть о несчастном поединке Пушкина. Некоторые из моих знакомых привезли ее и ко мне, обезображенную разными прибавлениями; одни, приверженцы нашего лучшего поэта, рассказывали с живейшей печалию, какими мелкими мучениями и насмешками он долго был преследуем и, наконец, принужден сделать шаг, противный законам земным и небесным, защищая честь своей жены в глазах строгого света. Другие, особенно дамы, оправдывали противника Пушкина, называли его благороднейшим человеком, говорили, что Пушкин не имел права требовать любви от жены своей, потому что был ревнив, дурен собою — они говорили также, что Пушкин негодный человек и прочее... Не имея, может быть, возможности защищать нравственную сторону его характера, никто не отвечал на эти последние обвинения. Невольное, но сильное негодование вспыхнуло во мне против этих людей, которые нападали на человека, уже сраженного рукою Божией, не сделавшего им никакого зла и некогда ими восхваляемого; — и врожденное чувство в душе неопытной, защищать всякого невинно осуждаемого, зашевелилось во мне еще сильнее по причине болезнию раздраженных нерв. Когда я стал спрашивать, на каких основаниях так громко они восстают против убитого, — мне отвечали: вероятно, чтоб придать себе более весу, что весь высший круг общества такого же мнения. — Я удивился — надо мною смеялись. Наконец, после двух дней беспокойного ожидания пришло печальное известие, что Пушкин умер; вместе с этим известием пришло другое — утешительное для сердца русского: государь император, несмотря на его прежние заблуждения, подал великодушно руку помощи несчастной жене и малым сиротам его. Чудная противоположность его поступка с мнением (как меня уверяли) высшего круга общества увеличила первого в моем воображении и очернила еще более несправедливость последнего. Я был твердо уверен, что сановники государственные разделяли благородные и милостливые чувства императора, Богом данного защитника всем угнетенным; но тем не менее я слышал, что некоторые люди, единственно по родственным связям или вследствие искательства, принадлежащие к высшему кругу и пользующиеся заслугами своих достойных родственников, — некоторые не переставали омрачать память убитого и рассеивать разные невыгодные для него слухи. Тогда, вследствие необдуманного порыва, я излил горечь сердечную на бумагу, преувеличенными, неправильными словами выразил нестройное столкновение мыслей, не полагая, что написал нечто предосудительное, что многие ошибочно могут принять на свой счет выражения вовсе не для них назначенные. Этот опыт был первый и последний в этом роде, вредном (как и прежде мыслил и мыслю) для других еще более, чем для себя. — Но если мне нет оправдания, то молодость и пылкость послужат хотя объяснением, ибо в эту минуту страсть была сильнее холодного рассудка. Прежде я писал разные мелочи, быть может еще хранящиеся у некоторых моих знакомых. Одна восточная повесть, под названием "Хаджи-Абрек", была мною помещена в "Библиотеке для чтения", а драма "Маскарад", в стихах, отданная мною на театр, не могла быть представлена по причине (как мне сказали) слишком резких страстей и характеров и также потому, что в ней добродетель не достаточно награждена. Когда я написал стихи мои на смерть Пушкина (что, к несчастию, я сделал слишком скоро), то один мой хороший приятель Раевский, слышавший, как и я, многие неправильные обвинения, и по необдуманности, не видя в стихах моих противного законам, просил у меня их списать; вероятно, он показал их, как новость, другому — и таким образом они разошлись. Я еще не выезжал и потому не мог вскоре узнать впечатления произведенного ими, не мог вовремя их возвратить назад и сжечь. Сам я их никому больше не давал, но отрекаться от них, хотя постиг свою необдуманность, я не мог: правда всегда была моей святыней, — и теперь, принося на суд свою повинную голову, я с твердостью прибегаю к ней, как единственной защитнице благородного человека перед лицом царя и лицом Божиим.
Корнет лейб-гвардии Гусарского полка Михаил Лермонтов».
После домашнего допроса Лермонтов был посажен в одну из комнат верхнего этажа Главного штаба.
За распространение стихотворения «Смерть поэта» был также арестован близкий друг детства и его родственник Святослав Афанасьевич Раевский, служивший столоначальником Департамента военных поселений Военного министерства.
За Лермонтова сразу же вступились пушкинские друзья, прежде всего, Василий Андреевич Жуковский, а также бабушка Лермонтова, Елизавета Алексеевна, имевшая хорошие светские связи. Даже сам шеф жандармов граф Бенкендорф знал и уважал его бабушку. По её просьбе граф Бенкендорф написал военному министру Чернышёву:
«Родная бабка его, вдова Гвардии Поручика Арсеньева, огорчённая невозможностью беспрерывно видеть его, ибо по старости своей она уже не в состоянии переехать в Новгород, осмеливается всеподданнейше повергнуть к стопам его Императорского Величества просьбу свою о переводе внука её Лейб–гвардии в Гусарский полк, дабы она могла в глубокой старости (ей уже 80 лет) спокойно наслаждаться небольшим остатком жизни и внушать своему внуку правила чистой нравственности и преданность монарху.
Принимая живейшее участие в просьбе этой доброй и почтенной старушки и душевно желая содействовать к доставлению ей в престарелых летах сего великого утешения и счастия видеть при себе единственного внука своего, я имею честь покорнейше просить Ваше Сиятельство в особенное, личное мне одолжение испросить у Государя императора к празднику Св. Пасхи Всемилостивейшее, совершенное прощение корнету Лермантову, и перевод его Лейб — Гвардии в Гусарский полк.
Генерал — Адъютант Граф Бенкендорф».
В результате этого обращения последовало Высочайшее повеление:
«Министерство Военное
Департамент Инспекторский
Канцелярия
Стол 2
Санктпетербург
25 февраля 1837
№ 100
Секретно
Господину шефу жандармов, командующему Императорскою главною квартирою
Государь Император, Высочайше повелеть соизволил:
Л. Гв. Гусарского полка, Корнета Лермантова, за сочинение известных Вашему Сиятельству стихов, перевесть тем же чином, в Нижегородский Драгунский полк; а Губернского Секретаря Раевского, за распространение сих стихов, и в особенности, за намерение тайно доставить сведение Корнету Лермантову о сделанном им показании, выдержать под арестом в течение одного месяца, — а потом отправить в Олонецкую губернию, для употребления на службу, — по усмотрению тамошнего Гражданского Губернатора.
О таковом Высочайшем повелении уведомляя вас, Милостивый Государь, имею честь присовокупить, что должное по оному распоряжение сделано.
Подписал: Военный Министр Граф Чернышев.
Скрепил: Дежурный Генерал Клейнмихель.
Верно: Надворный Советник [подпись]».
Через два дня вышел приказ, по которому Лермонтов переводился тем же чином (корнетом) в Нижегородский драгунский полк, действовавший тогда на Кавказе:
«Его Императорское Величество в присутствии своем в Санктпетербурге февраля 27 дня 1837 года,
соизволил отдать следующий
ПРИКАЗ
. . . . .
По кавалерии переводятся:
Лейб-гвардии Гусарского полка корнет Лермантов в Нижегородский драгунский полк прапорщиком.
Подписал военный министр генерал-адъютант граф Чернышев».
В начале марте Лермонтов пишет другу Раевскому записку:
«Милый мой друг Раевский! Меня нынче отпустили домой проститься. Ты не можешь вообразить моего отчаяния, когда я узнал, что я виной твоего несчастия, что ты, желая мне же добра, за эту записку пострадаешь. Дубельт говорит, что Клейнмихель тоже виноват. Я сначала не говорил про тебя, но потом меня допрашивали от государя: сказали, что тебе ничего не будет, и что если я запрусь, то меня в солдаты... Я вспомнил бабушку... и не смог. Я тебя принес ей в жертву... Что во мне происходило в эту минуту, не могу сказать, но я уверен, что ты меня понимаешь и прощаешь и находишь еще достойным своей дружбы... Кто б мог ожидать!.. Я к тебе заеду непременно. Сожги эту записку. Твой M. L.».
