Телефон разразился звонком так неожиданно, что Тамара Петровна чуть не выронила спицы. В девятом часу вечера ей обычно никто не звонил, разве что соседка Нина с первого этажа могла забеспокоиться.
— Алё, слушаю, — проговорила она, прижимая трубку к уху.
— Мама! — голос на том конце провода показался до ужаса знакомым. — Это я, Катя.
Тамару Петровну будто током ударило. Пять лет! Пять долгих лет она не слышала голоса родной дочери, не видела её, не получала весточки.
— Катенька? — переспросила Тамара Петровна, чувствуя, как предательски дрожат руки. — Господи, это правда ты?
— Да, мам, я... я в городе, — голос дочери звучал как-то странно, не то чтобы виновато, скорее взволнованно. — Можно мне заехать? Прямо сейчас?
— Ты ещё спрашиваешь? — Тамара Петровна судорожно вздохнула. — Конечно, приезжай! Я жду тебя, доченька.
Положив трубку, она заметалась по квартире. Схватила тряпку, протёрла и без того чистый стол, открыла холодильник, чтоб посмотреть, чем угостить дочь. Вытащила из серванта банку смородинового варенья — Катенькиного любимого. Хорошо, что не выбросила старые запасы, всё надеялась на чудо.
Время тянулось невыносимо медленно. Когда наконец раздался звонок в дверь, Тамара Петровна кинулась открывать так быстро, что чуть не запнулась о ковровую дорожку в прихожей.
На пороге стояла её дочь. Катя сильно изменилась — остригла волосы, носила теперь модное пальто, похудела. Но глаза оставались прежними — мамины глаза.
— Здравствуй, мам, — тихо проговорила Катя и нерешительно шагнула вперед.
Тамара Петровна просто обняла дочь, крепко-крепко, ощущая, как колотится сердце. Обе разревелись, размазывая слёзы по щекам. Ни слова упрека, ни единого вопроса — просто стояли в прихожей, вцепившись друг в дружку.
— Ты проходи, раздевайся, — опомнилась наконец Тамара Петровна. — Небось голодная? Я мигом на стол соберу.
— Да не надо, мам, правда, — Катя разматывала шарф, оглядываясь кругом. — Ничегошеньки здесь не поменялось, да?
— А чего менять-то? Живу потихоньку, куда мне одной столько обновок, — Тамара Петровна не могла насмотреться на дочь, всё искала родные черты. — Чайку хоть попьёшь со мной?
— От чая не откажусь.
Расселись на кухне, как в старые времена. Тамара Петровна гремела чашками, доставала с верхней полки коробку конфет, припасенную для особого случая. Катя поглядывала в окно на знакомый двор, где когда-то сама гоняла с ребятнёй.
— Как живешь-то, мам? Расскажи, — спросила наконец.
— Да как... кручусь помаленьку, — Тамара Петровна махнула рукой. — На пенсию выперли ещё три года назад, но я халтурку беру — шью иногда на заказ. А как же! На одну пенсию много не нагуляешь. С Ниной, соседкой, часто сидим на лавочке, новости перетираем, сериалы обсуждаем. Телек вот смотрю. Ничего, не скучаю.
— А со здоровьем как?
— Бывало и хуже. Колени ломит к дождю, спина иной раз отнимается. Но это что... возраст! В моём-то положении грех Бога гневить. А ты? Как там Павел твой?
Катя при упоминании мужа дёрнулась, словно от пощёчины, отвела глаза.
— Развелись мы, мама. Полгода уже как.
У Тамары Петровны чайник в руке замер.
— Ишь ты... Что ж так-то?
— Потому я и вернулась в город. Нашла работу тут, в дизайнерской конторе. Ничего условия, квартира своя. Думаю с нуля начать.
Тамара Петровна осторожно поставила чайник, боясь расплескать кипяток, села напротив.
— Что стряслось у вас, Катюш? Ведь вроде любили друг дружку?
Катя хмыкнула как-то горько, по-взрослому.
— Мне тоже казалось. А потом... потом Пашка другую встретил. Помоложе меня, поуспешнее. Сказал, что я его больше не вдохновляю, — она передёрнула плечами. — Банальщина, да?
Тамара Петровна только вздохнула. Вылитая копия отца — такая же гордыня, такой же норов. Когда-то Катька выскочила из дома, громыхнув дверью, поклялась, что никогда не вернётся. И всё из-за того, что родители не благословили её выбор. Павел показался им ветреным, безответственным. Оказалось, были правы, но радости от этого Тамара Петровна не испытывала.
— Мы ж с отцом против были, — тихо заметила она. — Не из вредности, а сердцем чуяли.
— Знаю, мам, — оборвала Катя. — Потому и пришла. Извиниться хочу. За всё, что тогда наговорила, за эти пропавшие годы. Молодая была, дурная, думала, что мир у ног лежит.
Катя отпила глоток чая, осмотрелась по сторонам.
— А где папа? На рыбалке, что ли? Или опять дежурство у него сегодня?
Тамара Петровна побелела, будто мел. Медленно опустила чашку.
— Катя... папа умер. Три года назад. Сердце.
Лицо Кати исказилось, глаза расширились, рот приоткрылся. Она затрясла головой, не желая верить.
— Нет-нет-нет... Как умер? Почему ты молчала?!
— А как же я могла не молчать? — голос Тамары Петровны дрогнул. — Ты ж концы все обрубила. Телефон сменила, адреса не оставила. Я на старую почту писала — впустую. Потом через знакомых искала — бесполезно.
Катя обхватила голову руками.
— Господи боже, — прошептала она. — Я даже попрощаться с ним не смогла.
Тамара Петровна дотронулась до руки дочери.
— Он тебя до последнего любил. Перед смертью звал, надеялся, что приедешь.
Катя зашлась рыданиями, плечи её ходили ходуном.
— Мама, прости меня, ради бога, прости! Я не должна была так поступать.
Тамара Петровна обняла её за плечи, погладила по волосам, как маленькую.
— Эт теперь не имеет никакого значения, дочка. Главное — вернулась.
Наутро поехали на кладбище. Погода выдалась пасмурная, но без дождя. Катя застыла у могилы с белыми хризантемами — папиными любимыми. Слёзы текли ручьём.
— Он мечтал о внуках, — вздохнула Тамара Петровна. — Всё говорил, как будет учить их рыбачить, мастерить что-нибудь.
— У нас с Пашкой детей не вышло, — отозвалась Катя. — Врачи сказали — бесплодие у меня. Эт тоже стало причиной развода.
Долго сидели на скамеечке возле могилы. Катя выспрашивала про отца — как жил последние годы. Тамара Петровна рассказывала: как вышел на пенсию, увлёкся разведением цветов на балконе, как помогал пацанам со двора чинить великие.
Вечером, когда вернулись домой, Катя вдруг сказала:
— Мам, а переезжай ко мне, а? У меня трёшка, места завались. Вместе веселее будет.
Тамара Петровна покачала головой.
— Нет уж, Катюш, не могу я отсюда уехать. Здесь всё дышит твоим отцом. Каждый уголок, каждая вещица. Но я буду рада, коли ты станешь захаживать в гости.
Порешили, что Катя станет навещать мать хотя бы раз в неделю, звонить каждый божий день. Тамара Петровна расцвела, будто помолодела сразу на десяток лет.
Прошёл месяц. Катя звонила, иногда забегала на чаёк. Но всё реже, реже. То работа навалится, то деловая встреча, то просто с ног валится. Тамара Петровна не пилила, понимала. У молодых вечно времени в обрез.
А потом Катя явилась с новостью — позвали её на высокую должность в главный офис фирмы, в столицу. Перспективы роста, зарплата в три раза выше.
— Я должна согласиться, мам! — в глазах её пылал тот же огонь, что и пять лет назад. — Такой шанс раз в жизни подворачивается!
Тамара Петровна глядела на дочь и видела, что всё уже решено.
— Ну конечно, соглашайся, родная, — тихонько проговорила она. — Я за тебя только порадуюсь.
— Я тебя не брошу, мам, вот те крест! — горячо уверяла Катя. — Буду мотаться на все праздники. А летом ты ко мне приедешь на целый месяц, я тебе всю столицу покажу!
Тамара Петровна лишь кивала, уже зная, что ничего этого не будет. История повторялась, как заезженная пластинка.
Катя укатила через две недели, клятвенно пообещав звонить кажный Божий день. Первую неделю и впрямь названивала, трещала без умолку про новую работу, сотрудников, жильё, что сняла. А потом звонки пошли на убыль. Раз в три дня, раз в неделю, раз в две...
Тамара Петровна молчала, не жаловалась. Понимала — у дочки своя жизнь. Но порой, по вечерам, сидя у окошка с вязанием, тихонько хлюпала носом, поглядывая на снимок мужа.
— Ты ж был прав, Витюш, — шептала беззвучно. — Девчонка наша — вся в тебя. Такая ж гордячка, такая же целеустремлённая. Тока ты о семье никогда не забывал...
Год минул. Звонки от Кати стали совсем редкими. Новый год, восьмое марта, мамин день рождения — токмо по большим праздникам. Тамара Петровна не дивилась, не серчала. Ток сердчишко прихватывало всё чаще.
Когда в дверь позвонили средь бела дня, она и не чаяла увидать на пороге молодого парня в форме полицейского.
— Тамара Петровна Смирнова? — спросил он официальным голосом. — Мать Екатерины Смирновой?
Она кивнула, чуя, как внутри всё заледенело.
— Вам надо поехать с нами. ДТП на трассе. Ваша дочь в тяжёлом состоянии доставлена в городскую больницу.
Катя ехала к ней на день рождения. Хотела сюрприз сделать. Дождь прошёл, дорога раскисла. Не справилась с управлением. Машину перевернуло несколько раз.
Тамара Петровна сидела у койки дочки в реанимации, держа её безжизненную ладонь. Врачи сделали всё, на что горазды, но травмы оказались чересчур тяжкими. Катя в себя не приходила.
— Мамочка рядом, Катенька, — шептала Тамара Петровна пересохшими губами. — Я с тобой, доча. Только не уходи, милая. У нас ещё столько всего впереди! Ты ж обещала столицу мне показать, забыла?
Три дня не отходила Тамара Петровна от постели дочери. На четвёртый аппарат показал ровную линию. Врачи из кожи вон лезли, да только чудес-то не бывает.
Хоронили Катю рядышком с отцом. День случился солнечный, яркий, совсем не похоронный. Тамара Петровна стояла у свежей ямы, прямая как жердь, без единой слезинки. Все слёзы уж выплаканы были в больничной палате.
Вернувшись домой, она раскрыла Катину сумочку, переданную в больнице. Там обычные бабские штуки: помада, зеркальце, расчёсочка, ключики, блокнотик. А ещё — бархатная коробочка. Открыв, Тамара Петровна увидела золотой кулон-сердечко.
Внутри лежала записка Катиным почерком: «Мамулечка! С Днём варенья! Прости меня за всё. Люблю тебя. Твоя Катя».
Тамара Петровна нацепила кулончик и подошла к окну. Во дворе галдели детишки, светило солнце, жизнь текла себе дальше. Только в её жизни больше не было никого. Теперь уж навсегда.
Она зыркнула на фотки мужа и дочки, стоявшие рядком на комоде, и еле слышно сказала:
— Теперича вы снова вместе. А мне чуток обождать придётся. Да ничего, потерплю.
Кулон жёг кожу, будто хранил тепло Катиных рук. Тамара Петровна знала — носить его будет, не снимая, до конца своего века.
А в раскрытом блокноте на столе остался недописанный листочек: «1. Купить маме подарок. 2. Забрать маму на лето в столицу. 3. Никогда больше не...»
Конца фразы не было. Теперь уж никто и никогда не узнает, что Катя хотела написать. И никому не придётся просить прощения. Потому что бывает слишком поздно. Даже для этого.