В январе 1943‑го Зинаида Епифановна Карякина, ленинградка, совсем ослабла. Она лежала, едва шевелясь, а жизнь, казалось, медленно утекала сквозь пальцы. В комнату заглянула соседка Аннушка, взглянула на Зинаиду Епифановну — и сердце сжалось.
— А ведь ты умираешь, Зинаида Епифановна, — тихо произнесла она.
— Умираю, — едва слышно согласилась Карякина. Глаза её были полны тихой печали, но в них ещё тлел слабый огонёк. — И знаешь, Аннушка… так хочется… Предсмертное, наверное, последнее желание: сахарного песочку. Так ужасно хочется, даже смешно.
Аннушка замерла. В её душе будто что‑то надломилось. Она молча вышла, а через пять минут вернулась — в руке маленький стаканчик, до краёв наполненный сахарным песком.
— На, Зинаида Епифановна, — голос дрогнул. — Раз уж такое твоё желание перед смертью… Нельзя тебе отказать. Это ещё с тех времён, когда нам по шестьсот граммов давали. Я сберегла. Скушай.
Зинаида Епифановна не смогла вымолвить ни слова — только глазами поблагодарила. Медленно, с невыразимым наслаждением, она начала есть. Каждый крошечный кусочек был как глоток жизни. Съела, закрыла глаза, прошептала: «Вот и полегче на душе» — и уснула.
А утром… встала. Да, еле-еле, цепляясь за стены, но — встала!
На следующий вечер в дверь вдруг раздался стук.
— Кто там? — спросила Карякина, едва сдерживая дрожь.
— Свои, — отозвался чужой, глухой голос. — Откройте, пожалуйста.
Она распахнула дверь. На пороге стоял незнакомый лётчик. Лицо — словно высеченное из камня, глаза пустые, безжизненные. В руках — пакет.
— Возьмите, — произнёс он, сунув пакет ей в руки. — Вот, возьмите, пожалуйста.
— Да что это? От кого? Вам кого надо, товарищ? — растерялась Зинаида Епифановна.
Лётчик с трудом сглотнул.
— Ну, что тут объяснять… Приехал к родным, к семье, привёз вот… А их уже нет никого. Они… они умерли! Стучался в разные квартиры — никто не открывает. Пусто. Наверное, тоже… как мои… Вы открыли. Возьмите. Мне не надо. Я обратно на фронт.
В пакете лежала мука, хлеб, банка консервов. Настоящее сокровище! Целая неделя жизни — только для неё одной…
Но Зинаида Епифановна вдруг почувствовала: съесть это в одиночку — нельзя. Нехорошо. Жалко муки, страшно жалко, но — грех. Слово «грех» прозвучало в её сознании по‑новому, остро, впервые за долгие годы.
И она позвала Анну Фёдоровну, и мальчика‑сироту из соседней комнаты, и старушку, ютившуюся в углу квартиры. Устроили настоящий пир: суп, лепёшки, хлеб. Всем хватило — хоть и на один раз, но порядочно на каждого. И как же легко, как бодро стало на душе после этого ужина!
— А ведь я не умру, — вдруг сказала Зинаида Епифановна, глядя на подругу. — Зря твой песок съела, уж ты извини, Анна Фёдоровна.
— Ну и живи! Живи! — воскликнула соседка, и в голосе её звенела радость. — Чего ты… извиняешься! Может, это твой песок тебя на ноги‑то и поставил. Полезный он, сладкий.
И они выжили — все трое: Зинаида Епифановна, Анна Фёдоровна и мальчик. Всю зиму делились последним — и все выжили.