Тропа утопала в рыжем ковре хвои. Каждый шаг был упругим и бесшумным, будто лес специально стелил эту мягкую перину, чтобы приглушить звук человеческого присутствия. Воздух, густой и смолистый, обволакивал, как бальзам. Им хотелось дышать глубже, до головокружения, вымывая из легких городскую пыль.
Сосны стояли величественные, как древние исполины. Их шершавые стволы, покрытые трещинами, хранили память о десятках прошедших зим и бурь. А высоко над головой, где ветви образовывали ажурный купол, шелестела на ветру вечнозеленая хвоя. Свет пробивался сквозь нее призрачными, золотистыми лучами, ложась на землю причудливыми пятнами.
Вокруг царила особая, глубокая тишина, не мертвая, а живая. Она была наполнена шепотом: где-то постукивал дятел, шуршала в подстилке мышь, с ветки на ветку перепархивала птица-невидимка. Этот лесной шорох был похож на биение сердца — спокойное и размеренное.
И вот, в самом сердце леса, нашлась старая, поваленная бурей сосна. Сел на ее прохладный, замшелый ствол, закрыл глаза. И слушал. Слушал, как ветер играет на верхушках сосен, словно на невидимых струнах. Вдыхая этот целебный воздух, чувствовал, как медленно, но верно, уходит куда-то внутреннее напряжение. Оно растворялось в смолистой тишине, уступая место простому и ясному чувству — чувству принадлежности к этому древнему, мудрому миру.
Это была не просто прогулка. Это было возвращение домой, в место, о котором тоскует душа, даже не зная об этом.