В старом дачном доме, где пахло древесиной и сушёными травами, жила престарелая женщина. Ей было далеко за восемьдесят — сухая, с пронзительным взглядом и железной волей. Она не ходила: несколько лет назад, наступив на ржавый гвоздь, заработала заражение, и ногу пришлось ампутировать. Теперь её мир ограничивался комнатой с большим окном, выходящим на заросший сад.
С ней жил сын. Ему было 65 — седой, с тихой походкой и привычкой говорить полушёпотом, словно боялся нарушить хрупкое равновесие их общего бытия. Он не женился. Никогда. Все женщины, что появлялись в его жизни, быстро исчезали — мать находила способ объяснить, почему «она тебе не подходит». То «слишком громкая», то «смотрит свысока», то «ищет только выгоду». Сын слушал, соглашался и оставался.
Он ухаживал за ней: кормил, мыл, переворачивал, чтобы не было пролежней, читал вслух газеты, которых она почти не слушала. Его жизнь свернулась до размеров этой комнаты, до ритма её дыхания, до списка лекарств и графиков температуры.
Иногда, когда она засыпала, он выходил на крыльцо и курил одну сигарету — медленно, вглядываясь в сумеречный сад. В эти минуты ему казалось, что где‑то за горизонтом осталась другая жизнь: жена, дети, свой дом, свои правила. Но он тут же отгонял эти мысли. «Так надо», — повторял он про себя.
А она помнила.
Помнила, как полвека назад, ещё крепкая и резкая, привела в дом мужчину. Не молодого, но доброго, с тихими руками и улыбкой, от которой становилось тепло. Она тогда подумала: «Можно начать снова. Хоть немного для себя».
Сын, тогда ещё юноша с упрямым подбородком, вошёл в комнату, посмотрел на них и сказал:
— Мама, давай жить вдвоём. Зачем он?
Она замолчала. Мужчина понял всё без слов. Собрал вещи, поблагодарил за чай и ушёл. А сын остался.
Теперь, спустя десятилетия, она припоминала этот момент часто. Не с болью — с холодным удовлетворением. «Он выбрал меня. Остался».
Но иногда, в бессонные ночи, она ловила себя на мысли: а что, если это она выбрала? Если её воля, как тяжёлый камень, придавила его жизнь, его шанс, его тишину, которую он мог бы разделить с кем‑то ещё?
Однажды она позвала его:
— Садись.
Он присел на край кровати, привычно взяв её сухую руку в свои.
— Ты помнишь того человека? — спросила она вдруг.
Он замер. Потом кивнул.
— Я могла быть счастливой, — сказала она тихо. — Но я выбрала тебя.
Он не ответил. Только сжал её пальцы.
— А ты? — спросила она, глядя ему в глаза. — Ты хоть раз был счастлив?
Он долго молчал. Потом улыбнулся — так, как улыбался в детстве, когда прятал от неё двойку в дневнике.
— Я здесь, мама. Это и есть счастье.
Она закрыла глаза. Может, поверила. А может, просто устала.
А он снова вышел на крыльцо, закурил и посмотрел на звёзды. И в тишине, которой никто не слышал, прошептал:
— Нет.