9 мая 1823 года в Кишинёве, где поэт отбывал южную ссылку, он начал роман о своём современнике – молодом человеке, которому порядком надоела жизнь в свете. Пушкин рассказал о том, что уже понимали многие: постоянные развлечения рано или поздно могут привести к скуке и усталости от утомительного однообразия. Он тоже это хорошо знал, как и то, что подобная скука овладевает людьми мыслящими, цельными. У самого Пушкина, помимо увеселений, была огромная творческая работа и избранная цель - «И неподкупный голос мой был эхо русского народа».
Рассказывая об Евгении Онегине, Пушкин поделился и собственными впечатлениями о пережитом. Сделал это естественно и тонко, вплетая в текст романа собственные высказывания, воспоминания, размышления, то есть лирические отступления.
«Но вреден север для меня», - читаем в самом начале «Евгения Онегина». Это не лирическое отступление, просто короткое замечание, переданное будто невзначай. Но за короткой фразой - целый этап жизни поэта, вместивший бурный послелицейский период, первое столкновение с властью и царскую опалу за написание «возмутительных» стихов.
Было от чего возмутиться царю. В оде «Вольность» Пушкин поставил выше царской власти Закон:
Владыки! Вам венец и трон
Даёт Закон, а не Природа;
Стоите выше вы Народа,
Но вечный выше вас Закон.
Потом вспомнил казнённого Людовика ХVI и намекнул на убийство Павла I. Как всё это могло понравиться царю?
«Деревня» обращена против крепостного права. А в стихотворении «Ура! В Россию скачет кочующий деспот» все царские обещания Пушкин назвал сказками: Пора уснуть уж, наконец, послушавши, как царь-отец рассказывает сказки.
Эти стихи упомянул в своих «Записках о Пушкине» лицейский друг поэта и будущий декабрист Иван Пущин. Были и другие стихи. Но и этих было достаточно, чтобы заслужить нелюбовь власти.
«Пушкина надобно сослать в Сибирь. Он наводнил Россию возмутительными стихами», - говорил Александр I директору лицея Е.А. Энгельгардту. У Пушкина сразу появились заступники – сам Энгельгардт, Жуковский, Карамзин, Вяземский. Вероятно, и сам Александр Павлович не хотел выглядеть жестоким монархом в глазах общественности. Поэтому Пушкин оказался не в Сибири, а на юге, в Кишинёве.
Но следует заметить, что юг в то время не был безмятежным краем. Сразу по приезде в Екатеринослав (нынешний Днепропетровск) Пушкина одолела сильная лихорадка. Доктор генерала Раевского поставил больного на ноги. И после выздоровления поэт поехал к месту ссылки вместе со всем семейством Раевских.
Недалеко от Таганрога путешественникам открылось море. Машенька Раевская, средняя дочь генерала, вышла из кареты и стала «забавляться тем, что бегала за волной, а когда она настигала, убегала от неё…» Об этом Маша, ставшая княгиней Волконской, много лет спустя, вспоминала в своих «Записках». Пушкин с волнением и восхищением наблюдал за пятнадцатилетней девушкой, такой милой и непосредственной, что передал этот момент в романе.
Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью пасть к её ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
…………………………………..
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!
Правда, у некоторых пушкинистов есть другое мнение об адресате посвящения, но эта версия выглядит вполне правдоподобной. Тем более, что к образу Марии Волконской Пушкин обращался не раз.
С семьёй генерала Раевского Пушкин путешествовал по Кавказу и Крыму. Затем прибыл в Кишинёв, под надзор добрейшего генерала Инзова.
И.Н. Инзов благосклонно относился к Пушкину. По разрешению генерала поэт путешествовал по Бессарабии и в Кишинёве вёл себя свободно, часто неосмотрительно. Встречался с людьми политически неблагонадёжными, участвовал в дуэльных историях, не всегда почтительно высказывался о важных персонах города. А однажды, случайно узнав о возможном аресте В.Ф. Раевского, предупредил его. За Пушкиным было наблюдение, и, вероятно, по донесениям секретных агентов, его пребывание в Кишинёве правительство заменило на Одессу.
Надзор за поэтом был поручен графу Воронцову - генерал-губернатору Новороссийска и Бессарабии. Вместо послаблений Инзова – строгость и надменность Воронцова. Независимый характер ссыльного поэта раздражал всесильного губернатора. А потом до него дошли слухи о романе Пушкина с графиней Воронцовой.
Море, перед которым Пушкин стоял в Крыму и в Одессе навевало мечты о странствиях, и поэт в 49 строфе первой главы обратился к Адриатическим волнам Италии; поэзию Байрона он назвал «гордой лирой Альбиона».
Желанная свобода представлялась Пушкину далёкой мечтой.
Придёт ли час моей свободы?
Пора, пора! - взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.
В этой строфе многие выражения указывают на то, что Пушкин мечтал бежать за границу: «брожу над морем, жду погоды», «пора покинуть скучный брег», «вольный бег» и др.
Но это были только мечты. Парадокс: первый поэт России, потрясающе глубоко чувствующий все проявления мировой культуры, никогда не был за границей. И это в то время, когда дворяне могли свободно ездить в Европу и жить там столько, сколько хотелось.
Помимо перечисленных лирических отступлений, Пушкин рассказал читателям о своих друзьях, об актерах, о посещении театров, балов - и таким образом нарисовал живую картину жизни дворянского Петербурга.
Первую главу Пушкин закончил строками, обращёнными к своему роману:
… Иди же к невским берегам,
Новорождённое творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!
Пушкин знал, что далеко не все читатели примут его новое детище. Но он уже видел «даль свободного романа» и не отступил от задуманного.