Глава 10
С магазином у меня сложилось как нельзя лучше. Директриса была не против — коллектив молодой, в основном женский, мужики, только грузчик да дядя Леша — мясник, друг Порфирия, лет пятьдесят, коренастый с багровым лицом и сиплым голосом. Он сразу настоял на том, чтоб я прошел медицинскую комиссию — все-таки с продуктами будешь возится.
По легенде я только что окончил техникум (что правда),и заочно поступил в торговый институт (что нетрадиционно), но и естественно, хочу, как бы, пройти практику по будущей специальности. Трудовую не показывал, а то воображают подозрения — как это я, проработав три с лишним года, не умею рубить мясо. Этот сценарий разработал сам Порфирий.
— Ты только научись, как следует, — говорил он, — там найдем, где тебе работать, хорошие рубашки везде нужны, но здесь тебе будет лучше. Это центральный магазин у хозяйки хорошие связи, самый ходовой товар — ей в первую очередь. И вообще она баба — во. Ее слово закон, здесь все держатся за свои места.
Директриса Лидия Александровна при первом знакомстве показалась совсем не такой, как ее характеризовал родственник. Очень милая женщина лет тридцати пяти с пышными волосами, несколько томным и вместе с тем внимательным взглядом, мягкий приятный голос и крепкая, как груздочек, попочка на которую заглядывался мясник Леша. «Учитесь, — сказала она, — потом мы создадим комиссию, аттестуем, и вы будете работать у нас. Нам нужен еще мясник, а то Алексей Иванович иногда заматывается» и значительно взглянула на краснорожего пьяницу.
В те годы торговля считалась у молодежи занятием скучным, не перспективным, почти презираемым, поэтому в такие учебные заведения шли некрасивые девицы ширококостного деревенского типа, парней в этой системе почти не было. Очень редко были директора магазинов со среднеспециальным образованием. В основном на этих должностях были «великие практики», а уж высшее образование обитало где-то там, на верху в кабинетах управления торговли города или области. Поэтому я был принят в коллектив как будущая «торговая шишка», и если у меня не получалось что-то на первых порах, мне спешили помочь со всех сторон. С бакалеей Анна, проработавшая лет десять в торговле, и Мария со штучного, но в основном Варя с гастрономического отдела, который был рядом с моим. Крупная, густоволосая, похожая на еврейку, виртуозно игравшая костяшками счет как на фортепиано. У нее были очаровательные близняшки — Вера и Любовь, пятнадцать лет. Муж — невзрачный, сумеречный тихий, однако в тихом омуте...
А не получалось у меня все, давала знать и помятая мышца руки. Я был сильный, но закрепощенный и умел рубить только дрожь; а мясо нужно рубить не напрягаясь, поднимаешь топор и он под тяжестью падает, разрубая мясо, и это называется «сам рубит». Меня учил Леша как попадает и одно и тоже место лезвием топора, свой первый кусок мяса — говорил Леша, и стал основательно учить меня этому ремеслу. Но самое страшное — я не умел пользоваться счетами, считал только по бумажке, в наших заведениях тогда этому не учили, очень помогла Лидия Александровна, писала столбиком цифры, учила складывать, вычитать, делить, умножать. На счетах это совсем не так просто, знакомила с отчетами, словом старалась во всю, и я ей был очень благодарен, и вообще она принимала в моей работе живое участие — мимо не пройдет, что бы ни спросить чего, посоветовать, просто поправить витрину, или улыбнуться.
Обедали все вместе, коллективом продавцов, пропуская по рюмочке, по две, не больше. За столом она меня садила около себя, звала по имени отчеству, и я был в центре общего внимания. Каждый день во внешности ее были какие-то изменения, пусть даже незначительные: то волосы не так убраны, то ленточка, то заколочка в них, то розочка... На каждый день демонстрировала свои наряды, благо вкус и возможности у нее были, и я чувствовал, что вступая в опасную зону тридцатипятилетней женщины, истосковавшейся по настоящей любви к молодому человеку. Задействованы были все приемы, но и я не оставался без участия, во всю старался овладеть профессией. Но не успел, однажды в коридоре подсобных помещений был пойман ее маленькой ручкой.
— Сережа, — вы позволите мне вас так называть.
— Ради бога.
— У меня дома тяжелая мебель, ее нужно передвинуть.
Требуется мужская сила
Так и было сказано. При этом она нежно держала мои руки, и запах французских духов был особенно утонченным. Попробуй, откажись. Где будешь завтра?
У нее дома, естественно, никого не было. Двенадцатилетний сын от первого брака был у бабушки, стол был накрыт. Поздно вечером, когда мы вдвоем с ней уже не в который раз пытались сдвинуть матрас с большой двуспальной кровати, пробуя толкать его и спереди и сзади, я нашел в ней много достоинств, она была очень мила. Напрасно я так избегал этого. Она говорила:
— Оставайся. У меня все есть, ты можешь позволять все, что захочешь.
А вот этого я боялся лучше всего. Я сказал:
— Я не «Альфонс», и вообще об этом не стоит говорить. Давай лучше узнаем друг друга.
Понимая, что меня с первым наскоком нельзя взять, она согласилась на мою свободу, пытаясь урезать ее.
Слухи дошли до коллектива и дядя Леша, дыша перегаром и чесноком, спрашивал:
— Ну, как она? Как там у нее?
— У нее там шелковые подтяжки, а остальное можешь досмотреть сам.
— Ну что ты? Мне то не доверяешь?
Через неделю мои усилия увенчались успехом, топор стал рубить «сам», счеты «заговорили», и я получил свой первый гонорар в сумме трехсот рублей. О! Это была победа. За прилавком я уже чувствовал себя в своей тарелке. Как-то зашел в магазин наш техникумовский преподаватель, увидев меня за прилавком, удивился:
— Вы, очевидно, какие-то знания дополнительно получали?
С каким удовольствием я ответил ему:
— Нет. Только те, что вы сообщали нам на уроках аэродинамике.
Он засмеялся:
— Но каким ветром?
— Турбулентным, с завихрениями!
Пришло время оформляться, и я показал «гусевский трудовик» Лидии Александровне, теперь уже Лидочке, — «Что это значит?» — Удивилась она. Я сказал — «Милая, у тебя есть маленькие женские секреты — я не пытаюсь их узнавать, пусть это будет моим секретом, или ты не хочешь меня принять в свой коллектив?».
— Ты сума сошел, что ты говоришь! Ты бы давно был принят на работу.
— Время немного упущено.
— Пиши заявление, — сказала она, — я тебя сама в торге оформлю.
Когда я был официально принят в магазин, и мы были одни с ней в ее кабинете, она поцеловала меня и сказала:
— Я так рада за тебя!
— А за себя?
— И за себя немножко, — засмеялась она, — в жизни так никого не любила — даже не знаю, как будем расставаться.
— Зачем такие грустные мысли? Давай будем жить сегодняшним днем.
— Я уезжаю, милый, в Москву, на повышение квалификации.
— Надолго?
— На месяц.
— Буду ждать тебя с нетерпением! — Обрадовался я.
Эту последнюю неделю перед отъездом я работал самостоятельно. Лидочка вилась около меня как птичка, подбрасывая из своего склада по тонне мяса второй категории, которая не отличалась ничем, только печатью тушах. А разница с килограмма 1-ой категории была в десять рублей. Четверть от заработанных левых денег я отдавал ей. Она брала, перестала чиниться, ей нужны были деньги для поездки в Москву, и я заработал за неделю больше, чем за три месяца изнурительного труда на ЛИСе. Можно было подумать и о поездке к морю, хоть бы на недельку, но Лидия уехала и поток бешеных денег прекратился.
В свободные дни мы с Генкой обходили частные сектора, в надежде найти хоть комнату с отдельным выходом. Район за Логом мы прошли улица за улицей, расспрашивая местных жителей, но напрасно. Усталые вышли на окраину города. Застроенный небольшими домишками, местность вызывала безотрадные чувства, а тут еще два здания, стоящих недалеко друг от друга, особенно одно, серое, как серое предназначение, вытянулись над высоким серым забором, верхние этажи, в серый вечер и предчувствие скрытым жаром охватило меня. Я здесь некогда не был, но показалось, что я все это видел когда-то, может быть во сне.
— Что это за завод? — спросил я у Генки.
— Да это же тюрьма.
— Тюрьма. Ну и место жительства мы себе выбираем.
Я еще раз внимательно вгляделся в голые стены, в пустые глазницы окон, накрытых железной решеткой, в простую клетку арифметической тетради. Но какой арифметики! Стены над окнами испачканы темными пятнами от испарения нездорового воздуха камер. Некоторые окна были с железными намордниками.
— Как здесь живут люди? — сказал я, оглядываясь вокруг, словно просыпаясь.
— Первые десять лет тяжело, а потом привыкнешь. — Ответил Генка.
— Откуда у тебя такие познания?
— Дядя сидел восемнадцать лет.
— Восемнадцать лет! С ума сойдешь!
И еще раз, оглядывая клетки, подумал: «ну вот здесь-то я никогда не буду». Пойдем отсюда, мне что-то не по себе. А рядом с этим миром стояло трехэтажное здание светло-желтого цвета кинотеатра с необычным названием для этих мест — «Родина»...
Как хорошо оказаться на проспекте, смотреть на приятно открытые лица людей.
