Советское кино было машиной по производству типажей. Леонов — добряк с грустными глазами.
Папанов — хмурый злодей или растерянный интеллигент. Миронов — аристократ духа в любой роли, даже если играет вора. Эта система работала безотказно: зритель шёл в кино, заранее зная, что получит.
Но иногда случалось невозможное — актёр вдруг выходил из своей клетки, и тогда возникало ощущение, будто ты смотришь параллельную вселенную советского кинематографа.
Эти роли не обязательно плохие. Наоборот — часто именно они обнажают настоящий талант, спрятанный за маской привычного образа. Они странные, потому что нарушают негласный договор между актёром и зрителем.
Давайте вспомним пять таких случаев, когда советские звёзды играли так, что хотелось протереть глаза и переспросить: «Это правда он?»
Михаил Боярский — Николай I в «Чокнутых»
Представьте: Д'Артаньян, любимец миллионов, символ благородства и шпажного романтизма, вдруг превращается в императора Николая Первого. Не в торжественной исторической драме, а в абсурдистской комедии «Чокнутые», где сатира граничит с фарсом.
Боярский, привыкший к плащам и шпагам, оказывается в роли монарха-тирана — и это выглядит как если бы Остап Бендер внезапно стал генеральным секретарём ЦК.
Фильм Алексея Коренева балансировал на грани дозволенного, а Боярский в нём был словно инородное тело. Его царь получился карикатурным, почти гротескным — полная противоположность благородным героям, которыми он прославился.
Зритель привык доверять Боярскому, любить его экранные воплощения, а тут приходилось смеяться над тираном в его исполнении. Это когнитивный диссонанс чистой воды.
Борислав Брондуков — Николай II в «Семье Коцюбинских»
Брондуков — это второстепенные комические роли, это характерный актёр с узнаваемым лицом и манерой игры.
А теперь попробуйте представить его последним русским императором. Не получается? Вот именно.
В драме «Семья Коцюбинских» Брондуков сыграл Николая Второго, и это было похоже на кастинговую ошибку масштаба вселенной.
Николай в советском кино всегда был фигурой проблематичной: ни злодей до конца, ни герой, а человек, раздавленный историей.
Брондукову не хватало внутренней трагедийности для этого образа. Его царь получился не слабым правителем, а просто неубедительным персонажем. Словно на роль Гамлета позвали ведущего капустника.
Евгений Леонов — граф Кутайсов
Леонов — это наше всё. Тёплый, человечный, с этой фирменной интонацией, в которой слышится вся доброта мира.
Его герои могли быть наивными, могли быть хитроватыми, но всегда оставались по-детски открытыми. Леоновский персонаж — это тот, кого хочется обнять.
А теперь представьте его графом Кутайсовым — жёстким, авторитарным аристократом. Это как если бы Чебурашка вдруг заговорил голосом Шварценеггера.
Леонов пытался играть властного сановника, но сквозь маску сурового графа всё время проглядывал его собственный добрый взгляд. Зритель не верил этой суровости — она казалась костюмом, надетым на не того человека.
Роль получилась странной не из-за плохой игры, а из-за тотального несовпадения актёрской природы и характера персонажа.
Александр Абдулов — Николай Бауман
Абдулов восьмидесятых — это романтический герой перестройки, красавец с гитарой и дерзкой улыбкой. Это «Обыкновенное чудо», «Формула любови», лёгкость и обаяние.
А теперь посмотрите на него в роли революционера Баумана — сурового большевика, готового умереть за идею.
Идеологический пафос и Абдулов несовместимы по определению. Его природа — ирония, игра, артистизм. Когда он пытался быть «несгибаемым революционером», получалось фальшиво. Не потому что плохо играл — просто его лицо, голос, манера существования на экране отторгали эту героическую прямолинейность.
Бауман в исполнении Абдулова выглядел как студент театрального института на экзамене по сценической речи: старательно, но неестественно.
Армен Джигарханян — Д'Артаньян в «Двадцать лет спустя»
Джигарханян — мастер психологических драм, актёр глубоких, сложных характеров. Его герои всегда думают, сомневаются, страдают.
Это не люди действия — это люди рефлексии. И вдруг — Д'Артаньян, мушкетёр, символ авантюризма и лихости.
В продолжении истории про трёх мушкетёров Джигарханян играл повзрослевшего гасконца, и это была интересная попытка показать героя Дюма через призму драматического реализма.
Но для советского зрителя, воспитанного на молодом Боярском, это было шоком.
Д'Артаньян Джигарханяна размышлял, анализировал, грустил. Он был больше похож на Гамлета со шпагой, чем на лихого авантюриста. Роль получилась не плохой, а именно странной — словно режиссёр решил снять «Броненосец Потёмкин» в жанре водевиля.
Когда странность становится откровением
Все эти роли объединяет одно: они ломают систему ожиданий. Советский кинематограф создал жёсткую типологию образов, и любой выход за её пределы воспринимался как аномалия.
Но именно в этих аномалиях проявляется настоящая природа актёрского искусства — способность быть другим, рисковать, отказываться от удобного амплуа.
Некоторые из этих экспериментов провалились, другие стали культовыми именно благодаря своей странности. Но все они напоминают: актёр — не функция, а живой художник, имеющий право на ошибку, поиск и неожиданность.
Даже если эта неожиданность заставляет зрителя недоумённо почесать затылок.