Редакция словно пропитана историей станицы
Выдвинулись мы рано утром. Путь держали в станицу Полтавскую. За окнами машины городские высотки сменялись на низкие, аккуратные домики. Чем дальше от трассы — тем спокойнее дышалось. Навстречу попадались бегающие по обочине гуси да неспешные станичники на велосипедах. Казалось, что здесь время течет иначе: без гула машин, пробок и бегущих на работу прохожих.
Останавливаемся у двухэтажного здания с вывеской «Голос Правды». Это местная газета, о которой в Полтавской знают все. На крыльце нас встречает Диана Горбань — главный редактор издания.
Проходите, угощу сыром наших фермеров. И пирожки с вишней попробуйте, только с рынка напротив! — приглашает она.
Во время разговора за кружкой чая со свежей выпечкой замечаю, что редакция словно пропитана историей станицы. На полках — подшивки газет за десятилетия, пожелтевшие письма читателей, фотографии людей, чьи судьбы — это и есть хроника местной жизни.
Мы пишем о людях. О тех, кто работает в поле, кто держит хозяйство, кто строит и поет. У нас каждый — герой, если выполняет свое дело честно, — говорит Диана Александровна, перебирая старые номера.
После чашки ароматного чая мы отправляемся дальше — на экскурсию по редакции. Коридоры пахнут типографской бумагой и кофе, из кабинетов доносится негромкий стук клавиатур. На одной из дверей — табличка: «Сергей Базалук, заслуженный журналист Кубани».
Заходим и будто попадаем в атмосферу старой школы журналистики. Сам Сергей встречает нас с легкой, почти усталой улыбкой. Скромный, спокойный — тот самый человек, о котором говорят: живет своей профессией. Уже с шести утра он на ногах — готовит очередной материал к выпуску.
Присаживайтесь. Ему больше полувека. Настоящий раритет, — говорит он с легкой гордостью.
На экране компьютера мигает курсор в открытом документе.
К восьми часам утра новости уже готовы. Пока едешь на работу, узнаешь все: кто корову купил, кто урожай собрал, а кто свадьбу сыграл, — поясняет Сергей.
«Двери у нас всегда открыты»
В редакции «Голоса Правды» каждое слово, как зерно: посеяно с любовью, чтобы прорасти добротой и вниманием к людям. По словам Дианы Александровны, коллектив издания небольшой, но при этом дружный.
Нам показали, как рождается газета — от первой строчки до свежего отпечатанного номера. В просторном зале стоят массивные чугунные станки — старое, надежное оборудование. За ними работают девушки, тонкие, улыбчивые, но с таким мастерством, будто эти машины слушаются их по первому слову. В углу дремлет пушистый кот — местный питомец и, как шутят в коллективе, «редакционный психолог».
Двери у нас всегда открыты. Любой житель может зайти, рассказать о своей беде или радости. Мы слушаем всех — ведь в этом и есть журналистика: быть ближе к людям, — говорит Диана Александровна.
К слову, Сергей Базалук пишет о сельском хозяйстве — теме, для которой требуется не только журналистское мастерство, но и глубокое понимание самой отрасли. На Кубани таких журналистов сегодня осталось единицы.
Здесь важно понимать чем, например, яровая пшеница отличается от озимой, как выглядит стельная корова и чем живет фермер в поле. Без этого, конечно, не получится написать, — объясняет главный редактор
Мы решаем увидеть воочию, как кипит работа в полях и чем живут местные производства. Поблагодарив за теплый прием, отправляемся в путь.
Без человека ничего не выйдет
Мы прибыли на элитно-семеноводческую опытную станцию «Красная» поселка Рисоопытного. Дождь стелился над полями, превращая землю в вязкое месиво. Огромные комбайны, будто уставшие исполины, застряли в глине. В такую погоду уборка замерла — техника молчит, а люди, наоборот, трудятся не меньше. Здесь, в цехах, семена проходят очистку, сушку и фасовку. Именно отсюда, из этих влажных кубанских просторов, уходит семенной материал для десятков регионов страны.
Мы выращиваем исключительно семена элитных сортов. В продаже их 12, среди них «Рапан 2», «Полевик», «Патриот», «Наутилус», «Юниор», «Юбилейный»… Все семена сертифицированы, первого класса. Более тридцати хозяйств закупают у нас материал, — рассказывает агроном-семеновод Ирина Никитина.
Проходим в цех: металлический гул сушильной линии перемешивается с голосами работников. Мешки с готовыми семенами беспрерывно вывозят на специальной технике — зерно, золотистое и живое, будто светится изнутри. На каждом — аккуратная маркировка.
Вот они, наши просторы. Барханы зерна, — улыбается один из механизаторов.
В небольшом помещении за ажурной занавеской мерцает тусклый свет лампы. Внутри комнаты на столе аккуратно разложены зерна риса. За рабочим местом, под мягкий свет и музыку из старенького радио, трудится поливальщик Татьяна Пономаренко. Она ловко и внимательно перебирает крошечные зернышки. Сначала трудно понять, чем именно она занимается. Мы сразу начинаем задавать вопросы — ведь сегодня, казалось бы, техника способна заменить подобную работу. Татьяна улыбается и спокойно объясняет: она проводит анализ каждой партии риса.
Когда уборка закончена, я становлюсь лаборантом. На каждую тонну делаю анализ. Работаю здесь девятый год, — говорит она, не отрывая взгляда от зерен.
Татьяна проводит на работе по десять часов в день. В ее словах — простая, глубокая любовь к делу:
Работа в поле — это жизнь рядом с природой. Вряд ли где-то еще я бы проводила столько времени среди ее красоты. Здесь видишь, как все растет. Зерно, когда проклевывается, словно ребенок: за него переживаешь, смотришь, не болеет ли, все ли в порядке. Знаешь, что и воды ему нужно теплой, не холодной, как малышам, — говорит она.
Хоть и говорят, что теперь все делают машины, но без человека ничего не выйдет.
Работы мы не боимся
Мы выходим на улицу. Ирина показывает рукой на угол площадки, где аккуратно лежат колоски риса.
Вот отсюда все и начинается. Зимой каждую метелочку замеряем, очищаем, взвешиваем. Весной из этих маленьких пакетов вручную высеваем зерна, как редиску на грядке. Работы много, все своими руками. Через год с этих зерен получаем килограммы риса питомника размножения родительских форм.
Показывает новые сорта — «Регул», с удлиненным зерном, любимец дагестанцев за вкус, идеальный для плова, и «Легенду», которая пока проходит испытания в госсорткомиссии.
В углу — связки красивых золотистых снопов. В дни урожая их вручают за заслуги — неофициальная, но самая ценная награда.
На фасовке нас встречает Дарья — она готовит увесистый мешок для очередной партии. Уверенно став у оборудования, женщина рассказывает, что у нее трое детей. Без тени усталости добавляет: такая работа ее не пугает.
Вместе с напарницей по 16 тонн зерна в день. Мужчин, конечно, не хватает, но мы справляемся, — говорит она с гордостью.
Ошибиться нельзя
Погружаясь в работу ЭСП «Красное», начинаешь понимать: за простым словом «рис» скрывается целая наука, тонкая, почти ювелирная. Здесь конечный результат складывается из множества, казалось бы, незначительных деталей. Каждый сорт, как отдельная история: его высевают, выращивают и убирают строго обособленно. Под него выделяют собственный комбайн, транспорт, даже линию очистки на мехтоку.
Но настоящая «магия» начинается во время сортовой прополки. Работники надевают сапоги-заброды и длинной цепочкой проходят по чекам, внимательно вглядываясь в каждое растение. Их задача — вручную удалить дикий рис или фенокопии, которые порой не отличить от чистосортного зерна. Ошибиться нельзя: одно неверное движение, и вся партия потеряет свою чистоту.
Здесь, среди шумных машин и запаха сушеного зерна, все дышит человеческим трудом. Каждое
зернышко прошло через руки тех, кто любит землю, кто знает цену дождю, солнцу и теплу. И, может быть, именно поэтому рис из «Красного» — особенный. В нем — не только вкус, но и частичка души тех, кто день за днем выращивает «барханы зерна» Кубани.
Храмы, пережившие время
Возвращаясь обратно, в станице Ивановской заметили высокое строение, возвышавшееся над зарослями бурьяна. Мы, конечно, не смогли проехать мимо — остановились. Подойдя ближе, поняли — это остатки храма. Разрушенные стены, вокруг тишина, только крики птиц под сводами. В проемах стояли маленькие иконы, словно свечи памяти, оставленные кем-то из местных.
Воздух здесь был особенный — влажный, тяжелый от времени, но будто пропитанный молитвой. Мы решили узнать больше о храме в местном музее. В небольшом зале с высокими потолками нас встретила женщина. Она сразу заговорила — неторопливо, словно рассказывая не просто о зданиях, а о людях, судьбах, времени.
У нас две церкви. Одна из них прямиком напротив, ее из окна видна. Она была построена в 1886 году. Без единого гвоздя! И стоит до сих пор. Эта церковь все пережила: и фашистов, и войну. Тут был и спортивный зал, и танцевальная площадка. Потом храм закрыли и снова открыли. Полы, говорят, те самые, старые. Батюшка у нас хороший, бережет каждую доску. Церковь — намоленная.
Экскурсовод достала старый чертеж — выцветший, но аккуратный, с подписью архитектора Мальгерба. Он ее не строил, но по его проекту сделали. Видите, вот такой храм был вначале. Мы немного приукрасили для выставки, но дух тот же остался.
Голос женщины стал тише, когда речь зашла о другой — каменной церкви.
Это была красота неописуемая. Построена в 1912 году, а камень заложили в 1908-м. Архитектор был человек строгий, каждый кирпич проверял: если звенит — годен, если нет — ломали. Все делалось с любовью. Казаки сами выбрали место, сами собирали деньги — 120 тысяч рублей! Для того времени — огромные средства, — сказала она.
Церковь сияла белым камнем и золотыми куполами
Храм пережил годы войны и оккупацию, однако в 1954-м его разрушили. Осталась лишь часть колокольни — та самая, что мы видели по дороге. Она теперь стоит одиноко, поросшая травой.
Сносить нельзя. Это памятник. Хотели восстановить хоть часовню, но все уперлось в деньги, — говорит экскурсовод.
Женщина помолчала, провела пальцем по старой фотографии, где церковь сияла белым камнем и золотыми куполами.
Последний священник служил здесь до 1936 года. Его арестовали и расстреляли. Матушку сослали, заставили топить печи углем. Трое детей остались здесь, в станице. Люди не бросили, приютили. Позже она сбежала, вернулась, забрала детей, — продолжает женщина.
В музее хранят фотографию их сына Семена Бублика, который долго жил в станице и часто рассказывал о храме.
В церкви была огромная библиотека. И в ней хранилась старая Библия, в которой было написано: «Настанет время, когда появится предмет, и люди будут смотреть в него, перестанут говорить друг с другом…». Телефон, наверное. Кроме того, когда храм разрушали, Дарохранительницу бросили в колодец. Спустя время ее нашли. Сейчас она хранится в музее имени Фелицына. Если будете — спросите. Она у нас настоящая святыня.
Загадайте желание, оно сбудется
На стене музейной комнаты — карта станицы Ивановской. Маленькие отметки показывают, где когда-то стояли колхозы, школы, и где, среди полей, возвышались церкви.
У нас раньше одиннадцать колхозов было. А еще, знаете ли, здесь находился Золотой Ордынский город — Шакрак. В 90-х даже раскопки велись. Нашли монеты, украшения, символ бесконечности — вот он и на нашем гербе теперь, — рассказывает экскурсовод.
У выхода из музея стоит сосуд, наполненный зернами разных оттенков.
Девочкам — белое, мальчикам — бордовое. Загадайте желание и бросьте. Сбудется, — улыбается женщина.
Мы выбрали по зернышку. Белое и бордовое упали в сосуд, тихо звякнув о стекло. Снаружи дождь уже стих. Мы отправились домой.
Простая философия жизни
Дорога домой вновь шла мимо дворов, утопающих в зелени. За деревянными заборами виднелись огороды, голые деревья, дым из печных труб. По обочине лениво бродили куры, перекликались петухи, вдалеке мычали коровы. Воздух густ от запаха травы и свежего сена — такой, каким он бывает только в станице.
Вот она, настоящая Кубань, — говорит кто-то из нас, глядя на широкий двор, где прямо у калитки важно вышагивает петух, словно хозяин.
Из-за ворот появляется мужчина — высокий, в поношенной рубашке. Он останавливается, смотрит на нас с легким удивлением, но без настороженности.
Можно вас сфотографировать с птицами? — спрашиваем мы.
Он усмехается:
Если поймаете, то, пожалуйста.
Куры в этот момент, словно поняв, что речь идет о них, разбегаются кто куда — в траву, под старую тележку, к сену. Мы смеемся, но гоняться не решаемся. Мужчина качает головой, все так же улыбаясь.
Этих не поймаешь. Свободные они у меня. Пусть гуляют, где хотят, — говорит он и поднимает ладонь к глазам, будто прикрываясь от солнца.
Мы уезжаем дальше, а мужчина долго стоит у калитки, провожая нас взглядом.