Все главы здесь
Глава 76
На улице Надя не почувствовала ни ветра, ни холода. Гул машин тоже доносился будто издалека. Картонная папка, прижатая к груди, казалась тяжелой, будто внутри лежал не диплом, а камень.
Она, поддерживаемая Светой, шла медленно, будто ноги застревали в вязкой, невидимой грязи. Все утро, весь этот день она представляла, как будет держать в руках документ — свой, заслуженный, настоящий. А теперь — «Тюльманова». Одна буква, но в ней столько яда, что дышать трудно.
На остановке она сказала:
— Светуль, спасибо тебе. Ты езжай. Вон и автобус твой. Я сама дойду.
— Точно? — Света подозрительно глянула на подругу.
Надя кивнула:
— Точно. Спасибо тебе.
Она брела медленно, загребая ногами подгнившую листву, перемешанную с грязью, а в голове снова и снова заучали слова Любови Петровны: «Ой, какая досада… а бланков больше нет».
И за каждым этим «ой» Надя теперь ясно слышала — издевку. Намеренность. Холодный расчет.
Все вокруг будто потеряло очертания. Люди, дома, звуки — все стало каким-то чужим, расплывчатым. Только где-то в глубине груди кололо, будто там спрятали острое стекло.
Когда она дошла до квартиры, руки дрожали так, что ключ не попадал в замочную скважину. Она наконец повернула его, вошла, не разуваясь, и опустилась прямо на пуфик у двери.
Долго так сидела, глядя в одну точку. Потом открыла папку, провела пальцем по строке фамилии — по этой чужой, подмененной букве — и слезы сами покатились.
Она плакала не громко, без рыданий — как плачут от обиды, когда все внутри уже горит. Ее разозлило не то, что диплом испорчен, и не то, что придется долго ждать. Больше всего ранило другое — это было сделано нарочно, хладнокровно, с улыбкой. Женщиной, которую она теперь называла «мамой Олега».
Самое страшное в обиде — не слезы, а тишина, которая наступает потом. Когда все слова уже сказаны, все аргументы в голове сожжены, и остается только одно: бессилие.
— Ну зачем? — шептала она, не замечая, как слезы капают на фальшивку. — Зачем ей это?.. Почему?
Она встала, прошлась по комнате, как зверь в клетке, бесцельно, безнадежно. Потом снова вернулась к столу. Раскрыла диплом, прочитала все еще раз — от первой буквы до последней печати. Внутри нее уже формировалось чувство не покорности, а решимости.
Женщины иногда ломаются — но ненадолго. Им достаточно одного вечера, одной чашки остывшего чая, одной случайной мысли — и все внутри снова срастается, твердеет. Не из гордости даже, а просто потому, что иначе нельзя.
«Если она думала, что я сломаюсь — не дождется, — подумала Надя и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я что-то придумаю. Все равно что-то придумаю. Я буду работать косметологом. Я этого так хотела. Я буду! Слышишь, Любовь Петровна! Если ты добивалась того, что я останусь без работы, — так учти! Я рожу ребенка и через некоторое время все равно буду работать. Не знаю как, но буду».
Буквально на днях перед получением диплома у Нади состоялся серьезный разговор с мамой и Кириллом Андреевичем.
Он, обнимая Татьяну, торжественно сообщил:
— Надюша, ты можешь ни о чем не волноваться и выходить на работу, хотя бы на два-три часа поначалу. Мы с мамой приглядим за малышом. Я буду во всем помогать.
Надя тогда быстро-быстро заморгала, пытаясь отогнать слезы, но у нее ничего не получилось. Она все равно расплакалась — обняла их обоих…
— Вот главная проблема, которая решена. Хороший присмотр за ребенком. А диплом? Это мелочь.
Надя прижала ладонь к животу — будто ища в себе ту единственную точку, где живет главный смысл. Там, под ее рукой, шевелилось не просто дитя — ее будущее!
Она убрала картонку в папку и сунула в шкаф. Потом пошла на кухню, налила воды и, стоя у окна, долго смотрела на вечер — серый, промозглый, но тихий.
— Подождем, — сказала она тихо, почти тем же тоном, каким произнесла это днем. — Смеется тот, кто смеется последний.
В двери завозился ключ, вошла Таня с тарелкой только что испеченного печенья. Надя быстро вытерла слезы, натянула улыбку. Да разве от мамы спрячешься?
— Доченька, а я принесла… твое любимое… — Таня осеклась. — А что случилось? — сразу насторожилась, взяла за руки, почувствовала, какие они ледяные.
— Ничего! — но тут же не удержалась, расплакалась против воли.
А ведь думала, что уже успокоилась, но обида захлестнула снова:
— Мам… она… она специально… она фамилию перепутала. Понимаешь? В дипломе! Не Тюльпанова, а Тюльманова! И сказала, что курса пока не будет. Она это специально сделала! Я чувствую — специально! Улыбалась, когда ошибку заметила, представляешь?! Улыбалась!
Таня молчала, только гладила ее по плечу, пытаясь хоть как-то успокоить, но Надя уже не могла остановиться.
— Мам, она ненавидит меня! Понимаешь, ненавидит! С самого начала! Я все видела, я чувствовала! — Надя почти кричала. — И теперь она хочет, чтобы я сидела дома, ничего не делала… была беспомощной.
Губы у нее дрожали, глаза блестели от слез. Таня попыталась посадить ее на диван, но Надя не слушалась — ходила по комнате, сжимая кулаки.
— Успокойся, милая, — шептала Таня, — не бери близко к сердцу. Все это можно решить, ну подумаешь, бумажка… умения у тебя не в бумажке, а в руках, в голове. Надюша…
— Бумажка?! — Надя резко обернулась, и в голосе было столько боли, что у Тани сердце сжалось. — Мам, это не бумажка! Это мой труд! Моя жизнь! Я ночами зубрила, я училась, я верила, что все начинается заново! А она… она просто взяла и перечеркнула все! Как без диплома работать?
Таня хотела ответить, но вдруг заметила, как дочь схватилась за живот, побледнела, глаза расширились — и все в них замерло.
— Надя?..
— Мам… ой… — Надя опустилась на стул, дыхание стало прерывистым. — Кажется… кажется, началось…
Таня не сразу поняла, что она говорит. А когда поняла — сердце ухнуло куда-то вниз.
— Господи, да ты же… да как же! Подожди, сейчас! — она уже искала телефон, сумку.
Да где же он?!
— Ложись, доченька, не двигайся, я сейчас вызову скорую!
Таня кинулась к городскому телефону, дрожащими пальцами набрала номер.
— Алло? Срочно! Женщина… рожает… то есть схватки начались, тридцать девять недель… адрес… Господи, какой у нас адрес… я не знаю… сейчас я перезвоню, — заорала Таня и опрометью выскочила на улицу в тапочках, в халате, добежала до угла дома. Островского, 45.
Вернулась домой, снова дрожащими руками набрала номер.
— Быстрее… быстро, пожалуйста, быстрее!
Она вернулась к дочери, опустилась рядом на колени, прижала ее руку к своей щеке.
— Все, все, милая, потерпи, сейчас приедут. Все хорошо, слышишь? Все будет хорошо… Олег обязательно что-то придумает.
«Олег… как же я сразу не догадалась? Почему не позвонила? Но она же его мама! Он любит ее… он любит меня…» — мелькнула мысль у Нади.
Сознание путалось от невыносимой боли.
Татьяна Алимова