— Мам, привет! У нас новость — огонь! Мы в Турцию летим! — голос невестки Ларисы в трубке звенел от плохо скрываемого торжества.
Галина Петровна, помешивая на плите гречневую кашу, машинально прижала телефон плечом к уху. В её шестьдесят два жизнь текла размеренно и предсказуемо, и любые «новости-огонь» вызывали скорее подозрение, чем радость.
— В Турцию? — переспросила она. — С чего это вдруг? Вроде не собирались.
— Да горящая путевка! Просто даром! — щебетала Лариса. — Всё включено, пять звезд, первая линия! Мы с Пашей так устали за этот год, ты же знаешь. Эта работа, стройка… Нам просто необходимо перезагрузиться. Всего две недельки, представляешь? Сразу послезавтра вылетаем!
Галина Петровна почувствовала, как холодок начал медленно ползти по спине. Она знала этот восторженный тон. Он никогда не предвещал ничего хорошего лично для неё. Это был тон человека, который уже всё решил за других.
— Послезавтра? Так быстро? А дети? У них же каникулы начинаются как раз.
В трубке повисла короткая, но очень выразительная пауза. Лариса явно давала свекрови возможность самой додумать очевидное.
— Ну так в этом же вся и прелесть! — наконец, со смешком пропела она. — Они у тебя останутся! Наконец-то и ты с внуками вдоволь побудешь, и они от нас отдохнут. Мы им уже сказали, они так обрадовались! Мишенька кричит: «Ура, к бабуле!».
Галина Петровна молча смотрела на свою кухню. На идеально чистые столешницы, на фиалки в горшочках, на стопку книг на подоконнике. Это была её крепость, её территория тишины и покоя. И сейчас в эту крепость собирались без спроса заселить двух маленьких варваров на целых две недели. Без выходных.
— Лариса, постой… У меня же планы, — слабым голосом попыталась возразить она. — Я к врачу записана, хотела на дачу съездить, рассаду подготовить…
— Мам, ну какие планы могут быть важнее внуков? — мгновенно сменился тон невестки. В нём зазвенели стальные, обиженные нотки. — Врача можно и перенести. А дача твоя никуда не денется. А тут — живые дети, твоя кровь! Они так тебя любят. Или ты не хочешь с ними сидеть? Ты так и скажи.
Это был запрещенный приём, удар ниже пояса. Галина Петровна вздохнула. Конечно, она любила внуков. Десятилетнего непоседу Мишу и восьмилетнюю принцессу Свету. Но она любила их в гомеопатических дозах: на несколько часов в выходные, с последующим возвращением в их собственный дом. Две недели круглосуточного пребывания — это была не радость, а работа. Тяжелая, изматывающая, неоплачиваемая работа.
— Я этого не говорила, — устало ответила она.
— Вот и отлично! — Лариса снова переключилась на восторженный режим. — Тогда решено! Мы завтра вечером их завезём со всеми вещами. Ой, мамуль, спасибо тебе огромное! Ты нас так выручишь! Паша тебе тоже привет передаёт! Всё, целую, побежала чемоданы паковать!
Короткие гудки. Галина Петровна опустила руку с телефоном. Каша на плите начала подгорать, наполняя кухню горьким запахом. Запахом её несостоявшихся планов, её украденного покоя, её следующих двух недель.
На следующий вечер в её тихую двухкомнатную квартиру ворвался ураган. Сын Павел и Лариса, возбужденные и счастливые, вкатили два огромных чемодана и несколько сумок. За ними, толкаясь и препираясь, ввалились дети.
— Ба, привет! А у нас тут приставка есть? А вай-фай быстрый? — с порога закричал Миша, уже пытаясь подключить свой планшет к розетке.
— Мам, а где я спать буду? Мне нужна отдельная комната! — вторила ему Света, с брезгливым видом оглядывая гостиную.
— Так, дети, тихо! — цыкнула на них Лариса, но без особой строгости. Её мысли были уже далеко, на песчаных пляжах. — Мамуль, вот, мы тут всё собрали. Тут их одежда, тут игрушки. Вот список, что им можно, что нельзя. Но ты же и сама всё знаешь, ты у нас опытная!
Она сунула Галине Петровне в руки мятый листок, исписанный торопливым почерком. Галина Петровна пробежала его глазами. «Мише нельзя глютен (но пиццу из „Додо“ он ест). Свете — ничего молочного (кроме йогуртов „Даниссимо“ и молочных коктейлей). Уроки не делать, каникулы же! Но английским заниматься каждый день по часу (если захотят). Гулять обязательно, но только на закрытых площадках. Сладкое ограничить (в сумке три килограмма конфет, на всякий случай)».
Галина Петровна подняла глаза на невестку. В её взгляде было столько святой уверенности в собственной гениальности — и путевку поймала, и детей пристроила, и свекрови «радость» организовала, — что спорить было бесполезно. Лариса искренне считала себя идеальной матерью и организатором.
— Паша, может, вы хоть чаю выпьете? — спросила Галина Петровна, цепляясь за последнюю соломинку.
— Нет, мам, некогда, нам в аэропорт скоро, — сын виновато улыбнулся и обнял её. — Ты уж прости, что так внезапно. Мы тебе оттуда сувениров привезём. Ты только не перетрудись тут с ними.
«Не перетрудись». Он сказал это так, будто речь шла о поливке цветов, а не о двухнедельном марафоне с двумя детьми, чья энергия могла бы питать небольшой город.
Они уехали так же стремительно, как и появились, оставив после себя хаос из вещей, детей и несбывшихся надежд Галины Петровны на спокойные каникулы. Она закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной. Из гостиной уже доносились звуки борьбы:
— Это мой пульт!
— Нет, мой! Я первый увидел!
— Ба-а-а-буль, а Мишка меня толкает!
Галина Петровна глубоко вздохнула. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Обратный отсчет пошел.
Первые три дня слились в один сплошной гул. Квартира, которую она десятилетиями поддерживала в идеальном порядке, превратилась в филиал игровой комнаты. Подушки с дивана перекочевали на пол, став частью форта. Крошки от печенья хрустели под ногами даже в спальне. Зарядные устройства, наушники, планшеты и разбросанные детали «Лего» создавали на полу полосу препятствий.
Завтраки превратились в поле битвы. Каша была объявлена «фу», омлет — «бе», сырники — «слишком творожными». Миша, ссылаясь на свой загадочный «глютен», требовал пиццу. Света, морща носик, заявляла, что ест только наггетсы. Галине Петровне пришлось освоить службы доставки, потратив за три дня на готовую еду сумму, которую она обычно тратила на продукты за неделю.
Прогулки были отдельным испытанием. На улице Миша носился как угорелый, игнорируя любые призывы быть осторожнее, пока предсказуемо не падал, разбив коленку. Света же каждые пять минут ныла, что устала, что ей скучно, что она хочет домой смотреть мультики. Галина Петровна, пытаясь одной рукой держать ноющего Мишу, а другой — тащить упирающуюся Свету, чувствовала себя укротительницей тигров в цирке, где все зрители ушли, а звери остались.
Вечера не приносили облегчения. Дети наотрез отказывались ложиться спать в десять, как привыкла Галина Петровна. Они требовали мультиков до полуночи, после чего ещё час возились и хихикали в своей комнате. Засыпая далеко за полночь, Галина Петровна проваливалась в тяжелый сон без сновидений, а уже в семь утра её будил грохот и крики: внуки не могли поделить планшет.
Телефонные звонки от «отдыхающих» были короткими и бестолковыми.
— Мамуль, ну как вы там? Веселитесь? — бодро кричала в трубку Лариса под шум волн. — У нас тут та-а-ак классно! Море тёплое, еда вкусная!
— У нас всё… нормально, — выдавливала из себя Галина Петровна, вытирая со стола разлитый сок.
— Ну вот и хорошо! А то я за вас переживала! — искренне радовалась Лариса, не слыша или не желая слышать свинцовую усталость в голосе свекрови. — Ой, Паша меня зовёт на аквааэробику, побежала! Целую!
После этих звонков Галина Петровна чувствовала себя ещё более опустошенной. Там, за тысячи километров, её сын и невестка «перезагружались», пока она работала на износ, разряжаясь до нуля.
На пятый день она отменила запись к кардиологу. На седьмой — поняла, что про рассаду можно забыть. Её собственная жизнь была поставлена на паузу. Она больше не читала перед сном, не смотрела свои любимые сериалы, не звонила подругам. Она превратилась в обслуживающий персонал: повара, уборщицу, аниматора, медсестру и судью в одном лице. Её квартира стала чужой. Её время ей не принадлежало.
Кульминация наступила на десятый день. У Галины Петровны поднялась температура. Голову ломило, тело знобило. Она мечтала только об одном: лечь в постель, укрыться теплым одеялом и просто лежать в тишине. Но тишины не было. Миша и Света, почувствовав слабину, устроили в гостиной настоящую войну подушками.
— Дети, пожалуйста, потише, — слабым голосом попросила она из своей комнаты. — Бабушке нехорошо.
Её никто не услышал. К крикам и визгу добавился грохот. Галина Петровна заставила себя встать и, шатаясь, побрела в гостиную. То, что она увидела, заставило её сердце на миг остановиться.
На полу, среди осколков синего хрусталя, лежали остатки её любимой вазы. Той самой, что подарил ей покойный муж на двадцатую годовщину свадьбы. Она была для неё не просто предметом интерьера. Это был осколок памяти, символ их счастливой жизни.
Миша и Света замерли, испуганно глядя то на осколки, то на бледное, как полотно, лицо бабушки.
— Это не я! Это он! — первой нашлась Света, ткнув пальцем в брата.
— Нет, это она меня толкнула! — тут же закричал Миша.
Галина Петровна не сказала ни слова. Она не кричала. Она не плакала. Она просто смотрела на сверкающие на паркете осколки. И в этот момент она почувствовала не горечь утраты, а холодную, звенящую пустоту. Она вдруг предельно ясно осознала, что в этой суете, в этих криках, в этом бесконечном «дай» и «хочу» она сама разбилась на такие же мелкие осколки, как и эта ваза. И никому до этого не было дела.
Она молча взяла веник и совок. Дети, напуганные её молчанием больше, чем любым криком, забились в угол дивана. Она методично, осколок за осколком, собрала всё, что осталось от её прошлого. Высыпала в мусорное ведро. Потом взяла тряпку и вымыла пол.
Оставшиеся четыре дня прошли в странной, гнетущей тишине. Галина Петровна почти не разговаривала. Она готовила, убирала, включала им мультики, но делала это механически, с отстраненным выражением лица. Дети, инстинктивно чувствуя перемену, вели себя непривычно тихо. Они больше не дрались и не требовали пиццу. Они просто ждали. Как и она.
В день возвращения родителей Галина Петровна встала рано. Она выдраила квартиру до блеска, словно пытаясь стереть само воспоминание о прошедших двух неделях. Собрала детские чемоданы, аккуратно сложив даже разбросанные игрушки. К шести вечера, когда должны были приехать сын с невесткой, всё было готово. Она села в кресло в гостиной. Она была спокойна. Она не собиралась устраивать скандал. Она просто хотела посмотреть им в глаза и твердо сказать, что этого больше никогда не будет. Что её жизнь, её здоровье и её дом принадлежат ей. И это не обсуждается.
В половине седьмого раздался звонок в дверь. Она ожидала услышать радостные крики детей, суетливый голос Ларисы и виноватые нотки в голосе Павла. Но за дверью стоял только Павел. Один.
Он был бледный, осунувшийся, с красными глазами. Совсем не похож на человека, только что вернувшегося с райского отдыха.
— Паша? А где Лариса? — спросила Галина Петровна, оглядывая пустую лестничную площадку. — Дети собраны, вещи в коридоре.
Сын медленно вошел в квартиру, не глядя на неё. Он прошел в гостиную и тяжело опустился на диван, уронив голову на руки.
— Мам… — его голос был глухим и надломленным. — Произошло… В общем…
— Что произошло? Вы поссорились? — Галина Петровна почувствовала, как раздражение снова начинает закипать в ней. Даже вернуться нормально не могут. — Она в машине сидит, обиделась?
Павел поднял на неё глаза. В них стояли слёзы, но под ними было что-то ещё. Страх. И растерянность.
— Лариса не прилетела, — тихо сказал он. — Она не села со мной в самолёт.
Галина Петровна замерла. Что за глупости?
— В смысле не прилетела? Рейс пропустила? Заболела?
Павел криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых слёз. Он достал из кармана мятую бумажку — посадочный талон, на обороте которого было что-то нацарапано женским почерком.
— Она осталась там, мама. Она сказала, что встретила другого. Что это её судьба, и она начинает новую жизнь. Вот, записку оставила.
Он протянул ей бумажку. Но Галина Петровна смотрела не на записку. Она смотрела на сына, на его разбитое лицо. И на двух детей, которые вышли из комнаты и теперь стояли в дверях, молча глядя на отца. Две недели ада показались ей вдруг лишь легкой разминкой. Настоящий кошмар, как она поняла с леденящим душу ужасом, только начинался. И он не закончится через четырнадцать дней. Возможно, он не закончится уже никогда.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.