1. Новый язык для нового мира
Вопрос о принципиальной возможности новизны в литературе — один из краеугольных. Так вот Платонов — новатор безусловный. Он создал язык, которого не было до него и не будет после. Язык архаичный и технический, наивный и пронзительный одновременно. Его фразы узнаются с первых слов. Платонов взял советский, бюрократический новояз и напитал его метафизическим смыслом. Его фразы кажутся «неправильными», но в них слышен голос не системы, а живой души, спотыкающейся о слова. Это язык отчаяния и надежды, язык предельной искренности — как у ребенка или у пророка. В нем есть внутренняя музыка, логика сна и мука пробуждения.
2. Критика утопии... и надежд
Платонов — один из глубочайших критиков советского проекта, причем не снаружи, а изнутри. Его герои живут в развалинах утопии — между мечтой о всеобщем счастье и реальностью голода, смерти, равнодушия, бессмысленности. Он пишет о людях, потерявших дом, Бога, будущее, но как будто продолжающих искать.
Это не протест и не обвинение — это попытка понять, как человек остается человеком, когда рушится всё. В этом — его безмерное сострадание и сила. Никто так пронзительно не описывал опустошенного, но не сломленного индивида. Никто так бесспорно не заявлял человечность в качестве бытийного инварианта.
3. Вера и сомнение
Платонов был верующим в самом сложном смысле слова. Его вера — без церкви, без ритуала, без ответа. Это вера в возможность любви и смысла в мире, где Бог молчит. Он до конца искал «сердечное вещество» — ту глубину, на которой один представитель нашего биологического вида соединяется с другим и с вечным. И, быть может, именно потому сегодня (несмотря на то, что мы живем в совершенно иных внешних реалиях) Платонов звучит острее, чем при жизни. Он — не памятник, а наш вечный современник.
4. Глубина мышления
Платонов сочетает философскую сложность с предельной человечностью. Его тексты — монументальные размышления о судьбе индивидуума, мира и языка. И невзирая на названную безграничность проблематики, поражающую своей амбициозностью, мы читаем его тексты, как что-то знакомое, а потому — не такое уж пугающе сложное.
Причина и суть тут в том, что в его литературе присутствует прямое продолжение того, что было у Достоевского, Толстого и других хорошо знакомых со школы авторов: стремление к высшему, к внутреннему свету, к очищению через страдание.
--
Автор: Лев Наумов — писатель, культуролог, киновед