Стоя после спектакля «Москва-Петушки» в СТИ в очереди в гардероб, невольно подслушала фрагмент разговора: «А ты знал, что это книга про алкоголиков?» Удивление неофита вызывает улыбку, но в то же время заставляет собраться и сформулировать для себя — и про себя — что же это за феномен.
Про евангельские аллюзии этой поэмы написано и сказано много — начиная подробным комментарием Эдуарда Власова, заканчивая лекцией Ольги Седаковой. Обратимся к другой теме: сфокусируемся на концепции слабого героя.
Как осознанная поза и риторическая стратегия «слабость» в мужском голосе складывается в русской литературе уже на рубеже XIX–XX веков. Она нормируется в 1920–30‑е, в позднесоветском андеграунде получает свой пик у Венедикта Ерофеева и Эдуарда Лимонова, и подходит к началу XXI столетия в автофикциональном изводе травмы и попыток её преодоления разной степени успешности.
В «Записках из подполья» Достоевского герой делает болезнь и немощь своей идеологией. Его слабость не столько физическая, сколько экзистенциальная: униженность становится сознательной позой.
В эпоху декаданса 1890–1910‑х мы наблюдаем эстетизацию болезненности и надлома как ценности. Федор Сологуб эстетизирует уродство. Он превращает патологию в изящный кошмар, болезнь становится одним из принципов красоты.
Василий Розанов в «Опавших листьях» становится важным предтечей позднего исповедального дискурса. У Михаила Зощенко в 1920–30‑е годы слабые, зачастую беспомощные герои трансформируют слабость в инструмент для создания комического эффекта. Для Даниила Хармса, Александра Введенского и Константина Вагинова важна эстетика провала и человеческой неспособности к решительным поступкам.
Но эстетика соцреализма не терпит слабого персонажа, воспевая героя во всех смыслах этого слова. И лишь в период «оттепели» исповедальный тон (бардовская лирика или ленинградский андеграунд) подготавливает прямую речь не‑героя.
Вот в этой традиции и высится литературный пик слабого героя, на котором стоят недосягаемые Венедикт Ерофеев и Эдуард Лимонов. Венедикт Ерофеев в поэме «Москва — Петушки» ломает парадигму. Он превращает алкоголизм и социальное поражение в метафизическое превосходство и высокую риторику.
Алкоголь у него становится одним из проводников в пограничное состояние в системе романтического двоемирия наряду со сном или умиранием. Это смиренная высокодуховная слабость, в противовес слабости героя романа Эдуарда Лимонова «Это я — Эдичка». У Лимонова, в отличие от Ерофеева, слабость показана как нарциссический вызов и скандал: униженность демонстративно выставлена и рождает энергию текста.
Веничка — юродивый пьяница и лирический теолог поражения. Его несостоятельность переосмысляется и превращается в этическое, поэтическое и метафизическое преимущество, а текст реализуется как радикальный союз низового и высокого. Поражение становится единственно возможной честной метафизикой позднесоветского опыта.
--
Автор: Татьяна Соловьева — литературный критик, главный редактор «Альпина.Проза»