Комната Марии Ивановны утопала в бархатном сумраке вечера. Она сидела в своем старом кресле, словно птица в гнезде, свитом из воспоминаний. На коленях лежал альбом с пожелтевшими фотографиями: вот она, молодая, ведет за ручку смеющуюся Анечку в первый класс. Вот они вместе клеят новогодние гирлянды. В воздухе пахло ванилью и яблочным пирогом — Мария Ивановна, как всегда, испекла его для дочери.
Звонок ключа в замке прозвучал как сигнал тревоги. В прихожую влетела Анна, от нее пахло морозом и дорогими духами.
— Мам, ты чего в темноте сидишь? Как будто у тебя на электричество денег нет, — бросила она, снимая дизайнерское пальто и бросая его на стул так, будто это была дешевая ветровка.
Мария Ивановна вздрогнула и поспешила на кухню.
— Я пирог испекла, твой любимый, с яблоками и корицей.
Анна прошла в гостиную, скривив губы.
— Опять этот пирог? У меня уже от одной мысли о дрожжевом тесте тяжесть в желудке. Я сейчас на палео-диете, я тебе сто раз говорила. Только авокадо и киноа.
— Прости, Анечка, я забыла, — тихо сказала мать, убирая со стола тарелку с еще теплым, душистым ломтем. — Хочешь чаю? Я купила тот, травяной, который ты любишь.
— Ладно, налей. Только без сахара.
Они сидели за столом. Анна, не глядя на мать, листала ленту в телефоне.
— Слушай, мам, мне срочно нужны деньги.
Мария Ивановна замерла.
— Опять? Анечка, я тебе только в прошлом месяце отдала свою премию. На что сейчас?
— Да понимаешь, появился шанс купить потрясающую сумку, со скидкой, просто даром! Всего двадцать тысяч. У Дианы такая же есть, я не могу отставать.
— Двадцать тысяч? — голос Марии Ивановны дрогнул. — Доченька, это же почти вся моя пенсия. А коммунальные? А лекарства? Мои таблетки для сердца очень дорогие.
— Ну ма-а-ам, — заныла Анна, наконец оторвавшись от экрана. — Ты всегда так! О деньгах, о проблемах! Я тебя прошу о какой-то мелочи! Ты же хочешь, чтобы у меня все было, как у людей? Чтобы я не выглядела бедной родственницей на фоне подруг?
— У тебя все есть, дочка, — стараясь сдержаться, сказала мать. — У тебя хорошая работа, ты сама можешь...
— Моей зарплаты хватает только на аренду этой клетушки! — вспылила Анна. — Если бы ты в свое время помогла мне поступить на бюджет, как я хотела, а не настояла на этом провинциальном институте, все могло бы быть иначе!
Мария Ивановна побледнела. Она вспомнила, как ночами сидела над чертежами вместо дочери, чтобы та могла отдохнуть перед экзаменами. Как продавала бабушкины сережки, чтобы оплатить ей курсы английского.
— Я делала все, что могла, Аня. Все, что могла.
— Да? Ну, видимо, твоего «всего» не хватило, — холодно бросила дочь, отодвигая чашку с недопитым чаем. — Знаешь, не надо. Я у Дианы займу. У нее мама не заставляет унижаться за каждую копейку.
Она встала и направилась в прихожую. Мария Ивановна молча смотрела ей вслед. В горле стоял ком. В глазах — пыль разбитых надежд.
Анна надела пальто и, уже повернувшись к выходу, бросила через плечо:
— Кстати, завтра я приведу сюда Марка, того самого, о котором говорила. Освободи вечер и, пожалуйста, надень что-нибудь... посовременнее. А то твой этот вязаный жакет меня просто вгоняет в краску.
Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась тишина, густая и тяжёлая, как сироп. Мария Ивановна медленно подошла к столу и взяла в руки свою чашку. Чай в ней остыл. Она посмотрела на нетронутый пирог, на стул, где валялось дорогое пальто дочери, на альбом, раскрытый на странице с улыбающейся маленькой Анечкой.
Она не плакала. Она просто сидела в наступающих сумерках, и ей казалось, что в комнате стало очень холодно, хотя батареи были горячими. Она снова и снова прокручивала в голове фразу: «У нее мама не заставляет унижаться». И тишина в ответ была громче любого крика.