Знаете, в истории есть моменты, которые, кажется, высечены из камня. Они кажутся незыблемыми, вечными. Таким на протяжении почти 25 лет был и Николае Чаушеску. Человек, чья воля стала законом для целой страны. Генеральный секретарь, «Гений Карпат», «Властитель Дунаев» — титулы, которые льстили ему и которые боялись произносить без почтительности.
Его портреты висели в каждом классе, каждом учреждении, каждом заводе. Его речи, длинные и бессмысленные, транслировались по телевидению часами. Казалось, так будет всегда. Но история, особенно европейская, не терпит диктаторов. И их падение всегда стремительное и страшное.
Эта история — не просто о смерти одного человека. Это история о том, как за шесть дней рухнула целая эпоха. Эпоха страха, нищеты и абсурда, которую сегодня называют «золотым веком» лишь те, кто его не застал. Мы пройдем этот путь шаг за шагом, минута за минутой. От последнего заседания политбюро до роковых выстрелов в холодном дворе военной части.
Давайте разбираться.
Тлеющий фитиль. Румыния накануне
Чтобы понять, почему все случилось так быстро и так жестоко, нужно на секунду представить, в каком аду жили румыны к концу 1980-х.
Чаушеску решил выплатить весь внешний долг страны. Звучит гордо? На практике это означало тотальную экономию на всем. В стране не хватало еды. Электричество подавали по часам, даже в Бухаресте. Зимой люди мерзли в квартирах. Запрещалось иметь больше одной лампочки на комнату мощностью выше 40 ватт — за этим следила «экономическая полиция».
Магазины пустовали. Очередь за хлебом или молоком была нормой жизни. При этом Чаушеску строил гигантские, никому не нужные объекты, вроде Дома Народа — второго по величине здания в мире после Пентагона. В то время как народ голодал.
А еще был Секуритате — одна из самых жестоких и всепроникающих спецслужб в мире. Доносы, слежка, пытки. Страх был цементом, который скреплял этот режим. Но у любого страха есть предел.
Искрой, которая подожгла этот пороховой склад, стал город Тимишоара.
День 1: Искра в Тимишоаре. 15-17 декабря 1989 года
Всё началось, как это часто бывает, с малого. Венгерский пастор Ла́сло То́кеш, настоятель реформатской церкви в Тимишоаре, открыто критиковал режим в своих проповедях. Его было решено депортировать.
16 декабря небольшая группа прихожан — в основном венгров — пришла к его дому, чтобы защитить пастора. Они встали живой цепью. Ничего политического, просто человеческая солидарность.
Но власти отреагировали так, как привыкли — грубой силой. Милиция попыталась разогнать людей. И тут случилось неожиданное: люди не разошлись. К защитникам пастора начали присоединяться румыны. Акция солидарности превратилась в антиправительственный митинг.
Вечером 17 декабря Чаушеску, находясь в Тегеране с официальным визитом, отдает приказ: «Любой ценой очистить город». Войска и Секуритате открывают огонь по демонстрантам. Точное число погибших до сих пор неизвестно — десятки, может быть, сотни. Город хоронил своих мертвых тайно, но слухи поползли по стране.
Чаушеску был уверен, что все под контролем. Он даже не понял, что перешел роковую черту. Пролитая кровь сделала восстание неизбежным.
День 2: Самоубийство режима. 21 декабря 1989 года
Этот день начался для Чаушеску как обычный триумф. После событий в Тимишоаре он был уверен, что одним своим видом усмирит столицу. По его приказу на площади у здания ЦК собрали десятки тысяч людей — рабочих с фабрик, служащих, студентов. Все они были пригнаны партийными органами, и поначалу все шло по привычному сценарию: транспаранты, аплодисменты, скандирование «Чаушеску-народ!».
Роковая речь на балконе
Ровно в 12:00 Чаушеску вышел на балкон здания ЦК. Елена, как всегда, была рядом. Он начал свою речь — ту самую, длинную и бессмысленную, с обещаниями и проклятиями в адрес «врагов революции». Он говорил о завоеваниях социализма, о суверенитете, о Тимишоаре, которую он представил как дело рук «зарубежных шпионов и хулиганов».
Сначала толпа, управляемая «организаторами», послушно скандировала. Но напряжение, копившееся годами, уже витало в воздухе. И в этот момент, где-то в задних рядах, там, где партийные надзиратели теряли бдительность, раздался первый крик. Не «Чаушеску!», а «Ти-ми-шо-а-ра!». Его подхватили другие голоса.
Звук, который изменил всё
Затем послышался звук, похожий на взрыв петарды или выстрел. Источники описывают его по-разному, но его эффект был мгновенным и ошеломляющим. Камера, транслировавшая событие на всю страну в прямом эфире, задергалась. Миллионы румын у экранов телевизоров увидели нечто немыслимое: лицо Кондукэтора исказилось от шока и недоумения. Он замер, не понимая, что происходит. Он привык к реву толпы, а тут — непонятный, нарастающий гул, крики, движение в толпе.
Он попытался успокоить людей, постучал по микрофону, как это часто делал для порядка. Снова начал говорить, судорожно пытаясь вернуть контроль. Он стал наскоро обещать повышение пенсий и зарплат — 200 лей сразу. Но это была его роковая ошибка. Этими подачками он лишь подтвердил, что народ прав в своем недовольстве. Было поздно.
Момент истины, который увидела вся страна
Этот момент, заснятый на видео, стал символом конца. Мир увидел не всемогущего правителя, а растерянного, испуганного старика, чья магия власти испарилась за секунду. Трансляцию быстро прервали, но запись этого провала, этого публичного краха, успели увидеть миллионы. Власть, державшаяся на страхе и пропаганде, рассыпалась в прямом эфире.
Что было после балкона
- Паника в верхах: Чаушеску и его свита в панике покинули балкон. В здании ЦК царил хаос. Попытка силовых структур подавить протесты в Бухаресте лишь разожгла их сильнее. Вечером того же дня в городе начались настоящие столкновения.
Перелом в армии: Критически важным событием этого дня стала смерть министра обороны Василе Милеи. Чаушеску, находясь в состоянии ярости, объявил по телевидению, что генерал Милея — «предатель», после чего тот был найден мертвым. Официальная версия — самоубийство, но многие считали, что его убили агенты «Секуритате» по приказу Чаушеску. Это событие стало точкой невозврата для армии. Многие военные части, узнав о судьбе своего министра, начали переходить на сторону восставших.
День 3: Бегство. 22 декабря 1989 года
Если 21 декабря режим получил смертельную рану, то 22 декабря он испустил дух. Этот день — история панического бегства, которое больше похоже на плохой шпионский триллер, чем на планомерное отступление главы государства.
Утро: Последние попытки удержать власть
Утро Чаушеску началось в президентской резиденции, окруженной нарастающим гулом города. Бухарест бурлил. Вопреки его приказам, протесты не утихали, а перерастали в настоящее восстание. В 9:30 он предпринимает последнюю попытку обратиться к нации. По телевидению транслируют его короткое обращение, в котором он, сидя за столом, объявляет о введении чрезвычайного положения и грозит расстрелом «смутьянам». Но его голос уже пустой звук. Телецентр, который должен был донести этот указ до всех, уже был одним из центров сопротивления.
Чаушеску все еще не верил в крах. Он решил повторить вчерашний сценарий и вновь выйти на балкон здания ЦК, чтобы обратиться к «верному ему народу». Но это была роковая ошибка.
10:00 — Роковой балкон. Финал иллюзий
Он снова вышел на тот же балкон. Но картина была совершенно иной. Площадь перед зданием ЦК была уже не заполнена организованной толпой, а кипела от гнева. До него донеслись не славословия, а свист и крики: «Долой!», «Тимишоара!».
Этот момент стал для него окончательным прозрением. Лицо его побелело. Он буквально отпрянул от перил, не в силах произнести ни слова. Елена потянула его за рукав, пытаясь увести. Вся их самоуверенность испарилась за несколько секунд. Они поняли: это конец.
12:06 — Воздушный побег. Вертолет Ми-8
В панике они вернулись в свои кабинеты. Стало ясно, что здание ЦК в любой момент может быть захвачено. Единственным шансом был вертолет, который постоянно дежурил на крыше для таких экстренных случаев.
В 12:06 по местному времени вертолет Ми-8 с бортовым номером 204 взлетает с крыши здания ЦК. На его борту — Николае, Елена и двое их самых верных соратников: Эмиль Бобу (член политбюро) и Маня Мэнеску (премьер-министр). Пилотировал машину подполковник Василе Малутан.
С воздуха открывалась жуткая картина. Весь Бухарест был в дыму, на улицах — баррикады, слышна была стрельба. Пилоту был отдан приказ лететь в загородную резиденцию Чаушеску в Снагове, в 40 км от Бухареста. Казалось, там они будут в безопасности.
12:30 — Первая посадка
Вертолет приземлился в Снагове около 12:30. Но здесь их ждал новый удар. Резиденция была не готова их принять, связи с верными частями не было, а по дорогам вокруг уже двигалась техника и люди. Чаушеску требовал лететь дальше, но пилот, подполковник Малутан, отказался наотрез. Он объяснил, что у него нет разрешения на полет в зоне ПВО, вертолет могут сбить, к тому же топливо было на исходе. Это был первый акт неповиновения, который диктатор уже не мог подавить.
~13:00
Брошенные своим пилотом (Малутан, дождавшись, когда они отойдут, взлетел и вернулся в Бухарест), Чаушеску оказались в чистом поле у деревни Припи. Их участь теперь зависела от случайных прохожих.
Им удалось остановить несколько машин. Сначала они пересели в белый «Dacia 1300» (символ румынского автопрома). За рулем был местный житель, который сначала не узнал своих пассажиров. Позже Чаушеску потребовал сменить машину, опасаясь, что их уже ищут.
Их цель была смутной. Они пытались добраться до промышленного центра в Тырговиште или до города Питешти, где, как они наивно полагали, их ждут верные части рабочих и войска. Они не знали, что по всей стране уже передали сообщение о их бегстве, а новый орган власти — Фронт Национального Спасения — уже заявил о себе по телевидению.
15:20 — Задержание. Конец дороги
Примерно в 15:20 их красный «Aro» приблизился к контрольному пункту на окраине города Тырговиште. Патруль, состоявший из солдат и местных жителей, уже был предупрежден. Когда машину остановили для проверки, Чаушеску попытался представиться, но его уже опознали.
Поднялась суматоха. Обычные граждане и солдаты, еще вчера трепетавшие перед этим человеком, теперь с криками окружили машину. Их вытащили из салона, обыскали и, после короткого совещания, повезли в ближайшую воинскую часть — казармы в Тырговиште.
Власть, которую они выстраивали 25 лет, рухнула за несколько часо. Теперь они были не правителями, а пленниками.
День 4-5: Плен и пародия на суд. 23-25 декабря 1989 года
Пока Николае и Елена Чаушеску томились в плену, Бухарест и другие города Румынии превратились в настоящую зону боевых действий. На улицах шли ожесточенные перестрелки. Новый орган власти — Фронт Национального Спасения (ФНС) — во главе с Ионом Илиеску, который сам был бывшим высокопоставленным членом партии, оказался в сложнейшем положении.
Место заключения: Казармы в Тырговиште
После задержания 22 декабря, Чаушеску были доставлены в здание местной воинской части — казармы в городе Тырговиште. Это был не специальный тюремный блок, а обычное армейское помещение, которое спешно превратили в камеру. Их охраняли простые солдаты, для которых эти двое пожилых людей в помятых дорогих пальто были уже не богами, а просто пленниками, виновными в страданиях целого народа.
- Условия содержания: Обстановка была спартанской. Супругов разместили в разных комнатах. По некоторым данным, их держали в здании, которое ранее служило училищем. Охрана, состоявшая из военных, относилась к ним с нескрываемым презрением, но при этом соблюдала минимальные нормы — их кормили армейским пайком.
- Психологическое состояние: Для Чаушеску, привыкшего к роскоши президентских дворцов и беспрекословному повиновению, это стало тяжелейшим унижением. Он до последнего не мог смириться с тем, что его власть испарилась. Он продолжал вести себя как законный лидер, требовал к себе особого отношения и отказывался признавать полномочия anyone, кто его допрашивал.
Принятие решения и подготовка к «суду»
Тем временем в Бухаресте лидеры ФНС вели жаркие споры о судьбе диктатора. Ситуация в стране была хаотичной: по официальной версии, по всей стране орудовали «террористы» — лояльные Чаушеску бойцы «Секуритате», которые вели бои с армией и восставшими. Позже многие исследователи и свидетели, в том числе и журналисты, усомнятся в этом, указывая на то, что многие перестрелки были инсценированы, а «террористы» — мифом, необходимым новой власти для удержания контроля и легитимизации своих действий.
В этих условиях оставить Чаушеску в живых было огромным риском. Он мог стать символом и знаменем для контрреволюционных сил. Было принято решение: судить немедленно, а приговор должен быть высшей мерой. Целью было не правосудие в его классическом понимании, а политическая целесообразность — поставить окончательную и кровавую точку в эпохе диктатуры.
Суд
«Судебный процесс» начался в рождественский полдень, 25 декабря, около 14:00. Местом действия стала одна из пустующих классных комнат в здании военной части. Все было организовано в крайней спешке.
- Состав трибунала: Судьями выступили несколько военных юристов. Примечательно, что среди присутствовавших на процессе был и Вирджил Мэгуряну — человек, который впоследствии возглавит переформированную румынскую службу безопасности (СРИ) после революции. Его присутствие на этом скором суде многие расценивают как знак того, что за кулисами всем заправляли выходцы из старых структур.
- Обвинения: Их было несколько, и все — тяжкие: геноцид собственного народа (с ссылкой на тысячи жертв в Тимишоаре и других городах), подрыв государственной власти, разрушение национальной экономики.
- Поведение обвиняемых: Николае Чаушеску вел себя гордо и непреклонно. Он отказался признавать легитимность трибунала, крича на судей: «Я не признаю вас! Я — законный президент Румынии! Я буду отвечать только перед Великим Национальным Собранием! Я — армия!» Он воспринимал происходящее как незаконный мятеж.
Елена Чаушеску была чуть спокойнее, но столь же тверда. Она обращалась к солдатам и судьям с упреками: «Я была вам матерью!» — пытаясь апеллировать к образу, который годами создавала пропаганда.
Суд длился всего около двух часов. У защиты не было ни времени, ни возможности подготовиться. Это была не защита, а формальность. После короткого совещания судьи удалились и быстро вернулись с заранее предрешенным вердиктом: смертная казнь для обоих обвиняемых.
День 6. Казнь. 25 декабря, ~16:00
После оглашения приговора Чаушеску спросили, есть ли у них последнее слово. Николае выкрикнул: «Я не прошу ничего!»
Их вывели во внутренний двор казармы. Шел холодный зимний день, на земле лежал грязный, подтаявший снег. Диктатора и его жену поставили у длинной кирпичной стены.
- Последние минуты: По свидетельствам, Николае Чаушеску начал петь «Интернационал» — гимн того самого коммунистического дела, которому, как он искренне верил, служил всю жизнь. Елена кричала солдатам: «Позор вам!»
- Расстрельная команда: Приговор приводила в жизнь группа парашютистов-десантников. Команду «Огонь!» отдал капитан Ион Бойчу. Выстрелы прозвучали в 16:00 по местному времени.
- Символичный жест: По некоторым данным, перед казнью Чаушеску снял свою знаменитую меховую шапку и отшушнул ее прочь — последний жест презрения к своим палачам и всему происходящему.
Тела диктатора и его жены были сняты на видео, и в тот же вечер кадры были показаны по национальному телевидению. Шок, неверие, а затем — всеобщее ликование на улицах Румынии. Революция, казалось, победила. Однако сценарный характер их смерти и последующие события заставят многих усомниться в том, что в Румынии в декабре 1989 года произошла именно стихийная народная революция, а не хорошо спланированный государственный переворот, использовавший народный гнев как топливо.
Эпилог
Их тайно похоронили на обычном кладбище в Бухаресте под чужими именами. Так закончилась эпоха Чаушеску.
Что это было? Справедливое возмездие? Да. Но также и акт политической целесообразности. Новой власти нужен был быстрый и кровавый финал, чтобы легитимизировать себя и не оставить старому режиму шанса на возрождение.
Сегодня в Румынии к Чаушеску относятся по-разному. Кто-то проклинает, кто-то, особенно старики, ностальгирует по «порядку» и дешевым продуктам, забывая о страхе и пустых полках.
Но его смерть — это вечный урок. Он о том, что никакая власть, сколь бы прочной она ни казалась, не вечна. Что страх — плохой цемент для трона. И что когда чаша терпения переполняется, падение происходит стремительно и необратимо.
Диктатор умер. Да здравствует свобода? Это уже вопрос к тем, кто пришел после него. Но это совсем другая история.