Он не имел имени. В мире, где он существовал, имена были ненужной роскошью, принадлежностью бренной, быстротечной человеческой жизни. Он был Сборщиком. Существом, обитавшим в серых, безвоздушных пространствах между сном и явью, в бескрайних полях Морфея, где вызревали и увядали, словно ночные цветы, человеческие грёзы. Его сутью было питаться этими снами. Он был гурманом, ценившим тонкие нотки страха в кошмаре, сладкую приторность фантазий, терпкую горечь воспоминаний. Он скользил незримой тенью над спящими городами, протягивая свои тонкие, невесомые щупальца к вискам смертных и вытягивая из их разума ночные видения, оставляя после себя лишь лёгкую, ничего не значащую пустоту, которую к утру заполняли новые мысли.
Его собственная память была похожа на старую, истёршуюся ткань. В ней не было ни начала, ни конца, лишь бесконечное сейчас, состоящее из миллионов поглощённых снов. Иногда, в редкие моменты затишья, ему чудились обрывки чего-то иного: запах свежескошенной травы, которого не могло быть в его безвоздушном мире, или отзвук смеха, чистого и звонкого. Но он отмахивался от этих намёков, как от назойливых мух. Они были несварением, шелухой от не до конца переваренных сновидений.
И вот однажды его привлёк необычный сон. Он парил над спящим городом, выискивая себе ужин, и его словно крючком зацепила нить невероятно яркого и стабильного сновидения. Оно исходило от молодой девушки, спавшей в маленькой квартирке на тихой улице. Её звали Вероника. Её сон был всегда одним и тем же. Странная аномалия, редкость в калейдоскопе меняющихся ночных грёз.
Он проник в её сон. И замер.
Они танцевали. Вероника, в лёгком платье цвета летней зари, и мужчина. Они кружились на пустой площадке в старом, заброшенном парке. Вокруг них вздымались тёмные ели, а сквозь ветви старых лип пробивался лунный свет, окрашивая всё в серебристо-синие тона. Звучала музыка, но не та, что играет в ушах, а та, что рождается в самом сердце, — мелодия без нот, состоящая из биения сердец и ритма шагов.
Лицо мужчины было размыто. Не так, как стираются черты во сне, а словно его намеренно скрывала какая-то сила. Видны были только силуэт, тёмные волосы, крепкие руки, бережно обнимающие её стан. Но чувства, исходившие от сна, были кристально чистыми и невероятно сильными. Это была любовь. Не страсть, не влечение, а глубокая, спокойная, всеобъемлющая любовь, прошедшая через время и пространство.
Сборщик почувствовал голод. Такой сон был для него изысканным яством, редким и насыщенным. Он протянул свои незримые щупальца, чтобы сорвать этот цветок, поглотить его, сделать частью себя. Но произошло нечто невероятное. Его воля, обычно не встречавшая никакого сопротивления, наткнулась на барьер. Сон не дрогнул. Он оставался таким же ярким, таким же реальным, словно был высечен из алмаза. Танцующие фигуры даже не заметили его попытки.
Неудача разозлила его. Он отступил, решив подождать. На следующую ночь он вернулся. Сон повторился с абсолютной точностью. Та же площадка, те же деревья, тот же танец, то же размытое лицо. Сборщик снова атаковал, приложив больше силы. Он пытался разорвать полотно сна, растворить его в себе, вытянуть из него энергию. Но всё было тщетно. Сон был неуязвим.
Так продолжалось неделями. Каждую ночь Сборщик приходил к Веронике. Каждую ночь он безуспешно пытался поглотить её сон. Это стало его навязчивой идеей, его проклятием. Он, могущественное существо, пожиратель грёз, был бессилен перед одним-единственным сновидением какой-то человеческой девушки. Он наблюдал за танцем, и в его собственном, холодном и пустом существе начало шевелиться что-то странное. Что-то вроде… зависти. Зависти к тому размытому мужчине, который держал её в своих объятиях.
В отчаянии он решился на шаг, на который не решался никогда. Он не стал просто поглощать сон. Он решил войти в него. Стать его частью. Возможно, изнутри он найдёт его слабое место.
Он растворил свои границы и влился в ткань сновидения. Ощущение было подобным погружению в тёплую, живую воду. Он почувствовал запах хвои и влажной земли, услышал то самое беззвучное пение, что составляло музыку танца. Он стоял на краю площадки, наблюдая, как они кружатся. Вероника улыбалась, её лицо было озарено безмятежным счастьем. Она что-то говорила своему партнёру, но слов Сборщик разобрать не мог.
И тогда он посмотрел на мужчину. По-настоящему. Не как на объект, а как на часть этого мира. И размытость, скрывавшая его лицо, дрогнула. Она не исчезла, но сквозь неё, словно сквозь толщу тумана, Сборщик увидел черты. Высокий лоб, тёмные брови, прямой нос, твёрдый подбородок.
Он узнал это лицо.
Это был он.
Не он — бестелесный Сборщик снов, а он — каким он был когда-то. Человек. Мужчина по имени Артём.
Память, будто лавина, обрушилась на него. Она не приходила обрывками, она затопила его целиком, сметая вековые наслоения забвения.
Он увидел себя. Молодого, полного жизни Артёма. И её — Веронику. Они любили друг друга. Жили в этом городе, гуляли в этом парке. Он был солдатом, призванным на войну, ту, что случилась очень давно. Он помнил их последнюю встречу. Здесь, в этом парке. Они танцевали под ту самую, беззвучную музыку их сердец.
«Я вернусь, — говорил он ей, прижимая её к груди. — Что бы ни случилось, я найду способ вернуться к тебе. Обещаю».
А она, плача, шептала: «А я буду ждать. Всегда».
Он не вернулся. Он погиб. Пуля снайпера оборвала его жизнь на подступах к городу. Но его обещание оказалось сильнее смерти. Его любовь, его клятва охранять её, были настолько сильны, что его душа не смогла уйти в небытие. Владычица мира снов, тёмная и одинокая богиня, предложила ему сделку. Он станет её слугой, Сборщиком снов. Он получит вечность, но забудет себя. Он будет питаться снами других, но его собственная душа умрёт. Взамен она дарует ему одну-единственную привилегию. Он сможет охранять её сны. Ограждать Веронику от кошмаров, от боли, от страха. Он станет её вечным, незримым хранителем.
И он согласился. Ради неё. Он стал монстром, чтобы её ночи были спокойны. Он пожирал сны, чтобы ей не снились ужасы войны, тоска одиночества, горечь утраты. А её память о нём, её любовь, воплотившаяся в этом одном, повторяющемся сне, стала его проклятием и его спасением. Он не мог поглотить его, потому что этот сон был частью его самого. Это была его собственная душа, его собственная любовь, которую он дал когда-то клятву защищать. Он пытался уничтожить единственное, что напоминало ему о том, кем он был. Единственное, что не давало ему окончательно превратиться в бездушное чудовище.
Сборщик стоял в её сне, глядя на себя самого — на Артёма, — и его существо сотрясали рыдания, которых не могло быть у бестелесного духа. Он всё понял. Его вечная охота, его существование — всё это было ради этого мгновения. Ради этой девушки, которая, умирая в глубокой старости в одном из своих воплощений, в следующем рождении снова и снова находила его в своих снах. Их любовь была сильнее смерти, сильнее забвения, сильнее его собственной чудовищной природы.
Он больше не хотел поглощать этот сон. Он хотел вернуться в него. Навсегда.
Он отступил из сна Вероники. Но не для того, чтобы уйти. Он парил над её домом, наблюдая, как первые лучи солнца касаются крыш. Он чувствовал, как его сущность, веками питавшаяся чужими грёзами, начинает меняться. Воспоминание о том, кем он был, стало тем семенем, из которого проросло нечто новое.
Когда Вероника уснула следующей ночью, он снова вошёл в её сон. Но на этот раз он не был незримым наблюдателем. Он шёл по лужайке к танцующей паре. Его форма, обычно бесформенная и серая, обрела очертания. Он становился тем, кем был. Артёмом.
Размытость, скрывавшая лицо его двойника, исчезла. Теперь на площадке стояли двое мужчин с одним лицом. Один — призрак из прошлого, порождение памяти. Другой — дух, вернувший себе себя.
Призрак улыбнулся и, кивнув Артёму, стал медленно растворяться в лунном свете, выполнив свою миссию хранения. Его дело было сделано.
Артём сделал шаг вперёд. Вероника обернулась. В её глазах не было удивления. Было лишь узнавание. То самое, что жило в ней из жизни в жизнь.
— Я ждала тебя, — прошептала она. — Я знала, что ты вернёшься.
Он протянул ей руку. Она взяла её. И они снова закружились в танце. Но на этот раз это был не просто сон. Это было возвращение домой.
Сборщик снов исчез. Вместо него в мире грёз родился Хранитель. Он больше не питался снами. Он охранял их. Особенно один-единственный сон, который был сильнее смерти и забвения. Сон, в котором они с Вероникой танцевали вечный танец в старом парке, под беззвучную музыку своих сердец. Его любовь, которую не смог уничтожить даже он сам, стала его спасением и его вечным пристанищем. И в этом была высшая справедливость и высшее счастье.