Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Вот, любезнейший читатель, мы и открываем очередной сезон "РУССКАГО РЕЗОНЕРА". Я, признаться, несколько сомневался в необходимости делать это прямо первого числа, но - коли уж обозначенный изначально обязательный четверг выпал именно на такую дату, то, стало быть, не вижу повода не выпить... рушить устоявшиеся какой уж год традиции. Пунктуальность - прежде всего. Стоит лишь раз изменить принсипам, а там и начнётся - послабления, извиняющие обстоятельства, алиби и прочие аргументы, бестолковою гурьбою апеллирующие по сути лишь к единственному - поводу к разврату души, который есть лень, сплин и в конечном счете погибель. Поверьте, знаю - о чем говорю, упавших в эту бездну - тысячи, а ваш покорный следовать их выбору не желает отнюдь, лекарство от сих бедствий лишь одно - упорно трудиться. Так что - жалую всех дорогих моему сердцу читателей и первым января, и новым годом, и рад, рад, что мы снова вместе!
Неслучайно я выбрал нынче титульной иллюстрацией именно картину Садовникова с несколько зловещим видом Зимнего дворца... Напомню: злосчастный декабрь 1825-го миновал только-только! Впрочем, начать наш помесячник я всё же предпочту из Москвы - и сменою картин!
Сперва - о печальном. Январем 1826-го Москва лишилась сразу двух весьма примечательных детей своих. 3 января умирает 74-хлетняя старуха, Вяземский называл ее "чем-то вроде Марфы Посадницы, но без малейших оттенков республиканизма". Настасья Дмитриевна Офросимова "была ... высокая, мужского склада, с порядочными даже усами; лицо у неё было суровое, смуглое, с черными глазами; словом, тип, под которым дети обыкновенно воображают колдунью". Послужив прототипом сразу для двух знаменитых литературных образов у Толстого и Грибоедова, Офросимова вертела Москвою по своему пониманию "как своим домком": "Обращаясь нахально со всеми членами высшего московского и петербургского общества, детей своих держала она в страхе Божием и в порядке и говорила с любовию о их беспрекословном к ней повиновении: „У меня есть руки, а у них щеки“. Символично, что смерть её совпала со сменою государей: ушла одна Россия, пришла - иная. В начале января Александр Яковлевич Булгаков сообщает брату:
- Вчера скончалась Настасья Дмитриевна Офросимова; с большой твердостью диктовала дочери последнюю свою волю, даже в каком положить ее чепце; множество раздала денег и награждений. Хотя было ей 74 года, но могла бы еще пожить; ухлопала себя невоздержанностью в пище... Ох, жаль бедную старушку Офросимову. Ее добрые люди напугали сыном ее, как будто и он попался между шалунами своего полка; старушка была больна, а грусть ускорила ее кончину. Проживи она еще до твоего письма, то узнала бы, что все ложь и что, напротив того, сын ее пожалован генерал-майором. Жаль!..
И уже 19 января вымотанный совершенно (практически не отходил от постели больного более месяца - с самого начала болезни) Булгаков сообщает ещё одну скорбную весть:
- Вчера в семь часов и двадцать минут скончался граф Федор Васильевич (Ростопчин - "РРЪ"). Я закрыл ему глаза; в эту минуту были в комнате только я и Брокер. Последние его слова были: «Боже! Боже! Возьми меня!» Это было в 5 часов; после того он не говорил более, был покоен, не охал и не жаловался, как прежде. Я сидел возле Брокера рядом, на вольтеровских креслах, и болтали мы все о больном. Брокер утверждал, что он память уже потерял, что Рамих ожидал всякую минуту паралича в голову. В эту минуту вижу я, что граф берет себя правой рукою за пульс и щупает. «Вот вам, Адам Фомич, доказательство, что больной в памяти; посмотрите, он щупает у себя пульс». – «Быть не может», – отвечает Брокер и подошел ближе к графу, чтоб увериться, и точно, уверился. Сели мы опять болтать. Я по глухоте своей не слыхал, но Брокер слышал шум в груди больного, то же самое еще раз повторилось; полагать надобно, что накопившаяся в груди и горле мокрота, кою больной никак выплюнуть не мог, рухнулась вниз. Спокойствие больного нас тревожило, мы встали посмотреть поближе. «Да уж не умер ли он?» – сказал Брокер. Я, взяв свечку, поднес ближе к больному; он был уже без дыхания. Адам Фомич держал голову, а я закрыл ему глаза. Царство ему небесное! Он перестал мучиться...
Страдания несчастного, длившиеся с начала декабря, были поистине ужасны - нет практически ни одного письма от А.Я.Булгакова за всё это время, в котором бы он не описывал мучения графа, умолявшего всех даже о необходимости прекратить оные насильственно. Отдадим должное Булгакову: он был с покойным безотлучно уже давно - и в радости, и в несчастии. Вспомним - годом ранее умерла юная дочь Ростопчина Лиза. Свой дружеский долг Александр Яковлевич выполнил сполна.
"... Я очень растроган, мой милый друг, и в первую минуту сделалась у меня дрожь, но со слезами все это прошло. Не стало моего друга! Отдав ему последний долг, запрусь дома: надобно поберечься, побыть со своими, коих не вижу вовсе более месяца, и выспаться за все это время..."
- Я сию минуту из церкви. Вынос был в 9 часов. По воле графа хотя никого даже из родных не приглашали, но было множество народа. Граф как живой: совсем не изменились черты, и тело не испортилось. Завтра будет он предан земле на Пятницком кладбище, где по воле его положен он будет рядом с покойной его дочерью Лизой... Я сию минуту с похорон графа Федора Васильевича, мой друг любезный. Часы, обедня, отпевание, следование за гробом пешком до Пятницкого кладбища меня утомили. Я лягу и постараюсь спать. Теперь будь воля Божия! Я воздал праху бесценного друга должную ему честь и долг. Царство ему небесное! Не будет другого Ростопчина. Никого не звали, а были на похоронах и князь Дмитрий Владимирович, и граф Петр Александрович Толстой, обер-полицмейстер, сенаторы и бездна народа. Множество провожало гроб в могилу. Можно мстить живому, но умершему воздается то, что он заслуживает... Мне грустно, как вспомню о покойном графе, но это чувство никогда не изгладится из сердца моего. Его нельзя было не любить и не уважать, зная его коротко; не было дня, чтобы я его не видал, и всякий раз новую находил отраду в пленительном его разговоре. Всякий раз, бывало, узнаешь что-нибудь новое, любопытное, историческое. Ужасно долго боролся он со смертью; натура была прекрепкая, и нет сомнения, что он жил бы очень долго, ежели бы огорчения разные не сократили его жизнь
Всякому на этом свете отмерен свой век... Эпоха Офросимовых и Ростопчиных миновала. Помянем её! Это было славное романтическое время! Настало совсем иное... Кстати, даже на краю могилы Фёдор Васильевич не упустил случая отпустить очередной свой bon mot, коими славился всегда.
- ... Вчера разговаривал при умирающем о приказах Трубецкого и гнусных его товарищей. Рамих сказал: «Кажется, что план князя Трубецкого состоял в том, чтобы сделать революцию, как во Франции». Граф Федор Васильевич вслушался и сказал примечательные сии слова: «Совершенно наоборот. Во Франции повара пожелали стать князьями, а здесь князья захотели стать поварами»
Самое время обратиться к московским слухам и сужденьям о недавнем бунте. Событие слишком недавнее и ошеломляющее, чтобы о нем так быстро позабыть, чтобы оно не было у всех на устах... где-то в полный голос ("негодовать и возмущаться"), где-то - негромко (верно - кто-то из родственников или друзей замешан), а кое-где - и шепотком... преддверие будущих "кухонь".
- ... Я давно знал о Муравьеве, то есть, что он взят. Сын Чернышева меня удивляет. С его именем, состоянием, он всегда мог надеяться играть роль при законном своем государе; чего же хотел он? Бунтовать – дело бродяг, все выигрывающих и ничего не теряющих от беспорядков. Такие люди могут думать, что сделают свою фортуну, как Ней, Даву, Массена и проч., и то пустяки: Россия не Франция. Я все твержу: надобно наказывать. Здесь взяли многих; но надобно прибавить, для славы Москвы, что все почти иногородние, приезжие... Статья петербургских газет о составлении следственной комиссии и разделении бунтовщиков на три разряда очень всем благомыслящим была приятна... Средства оправдаться даны всем; невинных отпустят, но дай Бог, чтобы очистили Москву от бездельников. Премудро делает государь, что прямо к себе первому их допускает. Польза та, что его самого обойти нельзя, а виновные имеют (стоя перед лицом своего государя) все способы лично все открыть государю и себя оправдать... Я восхищаюсь тем, что ты пишешь о государе. И здесь рассказывают многие черты в его славу. Поверь мне, что сие кровавое, несчастное начало и испытание обратятся в великую пользу государя и России. Дай-то только Бог, чтобы он окружил себя не льстецами, а людьми, пользующимися общим мнением и уважением. По-моему, государю одно только и нужно: уметь людей выбирать. Как не быть у нас умницам и патриотам в пятидесяти миллионах русских!
Как говорится - ход мысли понятен. Чтобы всеобщие настроения сделались нам ещё яснее, полагаю, уместным было бы привести письмо Н.М.Карамзина к шурину - князю Петру Андреевичу Вяземскому. Общий тон примерно таков: не суетитесь и не хлопочите понапрасну о тех, чья участь предопределена.
- Любезнейший князь! Пишу к вам, с г. Погодиным, и тем искреннее могу сказать, сколько мы обрадовались, что бурная туча не коснулась до вас ни краем, ни малейшим движением воздушным. Только ради Бога и дружбы не вступайтесь в разговорах за несчастных преступников, хотя и не равно виновных, но виновных по всемирному и вечному правосудию. Главные из них, как слышно, сами не дерзают оправдываться. Письма Никиты Муравьева к жене и матери трогательны: он во всем винит свою слепую гордость, обрекая себя на казнь законную в муках совести. Не хочу упоминать о смертоубийцах, грабителях, злодеях гнусных; но и все другие не преступники ли, безумные или безрассудные, как злые дети? Можно ли быть тут разным мнениям, о которых вы говорите в последнем вашем письме с какой то значительностью особенной? Если мы с женой ошиблись в смысле и в применении, то все сказанное мною само собою уничтожается; останется только чувство нежнейшей к вам дружбы, принадлежность нашей сердечной жизни! Александра нет: связь и прелесть для меня исчезли; вижу без очков, сужу без закупа и смиряюсь духом более, нежели когда нибудь. Еще повторяю от глубины души: не радуйте изветников ни самою безвиннейшею нескромностью! У вас жена и дети, ближние, друзья, ум, талант, состояние, хорошее имя: есть что беречь. Ответа не требую. Уведомьте только о здоровье детей милых и своем. Целую руку у любезнейшей княгини, всех вас обнимая нежно.
Коли уж мы в С-Петербурге, то давайте полюбопытствуем и заглянем в книжный магазин Сленина, что у Казанского моста - там в начале января появилось кое-что интересненькое:
«Стихотворения Александра Пушкина. 1826. Собрание прелестных безделок, одна другой милее, одна другой очаровательнее. Цена 10 руб., с пересылкою 11 руб.».
Однако, и цена на "собрание безделок"! Целый червонец!..
Кстати, Карамзин, прочитав латинский эпиграф "Aetas prima canat veneres, extrema tumultus" (Первая молодость воспевает любовь, более поздняя — смятения), пришел в ужас, воскликнув Плетневу: "Что вы сделали? Зачем губит себя этот молодой человек?" Он трактовал "смятения" как... Ну, понятно, как можно было после декабря преподнесть значение слово "смятение"! Плетнев насилу успокоил историографа, убедив его, что автор разумел смятения исключительно душевные. Между прочим, Пушкин получил за свой сборник весьма и весьма убедительную сумму в 8 040 рублей гонорара. Ай, да Плетнев! Переведя тогдашний курс гонорара хотя бы ассигнациями на современный рубль, получим... почти 11 с половиною миллионов! А неплохо так!.. Современный Пушкин мог бы купить в Петербурге на эти деньги неплохую двушку (правда, в "так себе районе") или вполне приличного "китайца" бизнес-класса - и ещё бы осталось... Кстати, отметился касательно пушкинского сборника и наш Александр Яковлевич Булгаков: в письме к брату он просит: "Здесь раскупили все экземпляры стихотворений Александра Пушкина. Пришли мне экземпляр; хочется посмотреть, что это за хваленые стихи". Ну - что тут скажешь? Мы уже пытались рассуждать в прошлом году в рамках цикла о "сообщающихся" и "несообщающихся сосудах" тогдашнего общества: А.Я. по-своему славный человек, как и А.С., но - цитируя Киплинга - "вместе им не сойтись"... Ярчайший пример - посвященное недавним событиям январское письмо орловского помещика Болотова отцу:
- ... В числе сих возмутителей видим имена известного Рылеева, Бестужевых, Кюхельбекеров как модных журнальных стихотворцев, которые все дышали безбожною философиею согласно с модным их оракулом Пушкиным, которого стихотворения столь многие твердят наизусть и так сказать почти бредят ими. — Следовательно корни этой заразы весьма глубоко распространились и нелегко выдернуть их и уничтожить...
Концом января Пушкин предпринимает очередную попытку вырваться из ссылки, отсылая письмо ближайшему к новому Государю из своего окружения человеку - Жуковскому. Николай Павлович - это шанс для "видевшего двух царей", второй из которых "АС "не жаловал" (деликатно!!..) поэта. Попробовать необходимо!
Я не писал к тебе во-первых, потому, что мне было не до себя, во вторых, за неимением верного случая. Вот в чем дело: мудрено мне требовать твоего заступления пред государем; не хочу охмелить тебя в этом пиру. Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел, но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто ж, кроме полиции и правительства, не знал о нем? о заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности. Всё-таки я от жандарма еще не ушел, легко, может, уличат меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвиненных. А между ими друзей моих довольно... Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мною правительства etc.
Итак, остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве. Вот они.
В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым.
Я был масон в Кишиневской ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи.
Я наконец был в связи с большою частью нынешних заговорщиков.
Покойный император, сослав меня, мог только упрекнуть меня в безверии.
Письмо это неблагоразумно, конечно, но должно же доверять иногда и счастию. Прости, будь счастлив, это покамест первое мое желание.
Прежде, чем сожжешь это письмо, покажи его Карамзину и посоветуйся с ним. Кажется, можно сказать царю: Ваше величество, если Пушкин не замешан, то нельзя ли наконец позволить ему возвратиться?
Чтобы как-то понизить градус январского напряжения в обществе, помяну один вышедший 12-го числа указ, весьма, как мне кажется, актуальный для России современной: а недурно было бы Госдуме обсудить его как следует! Я имею в виду запрет на "запуск фейерверков частными лицами". Явился он несколько припозднившейся правительственной реакцией на несчастие, произошедшее в Саратове летом прошлого года, когда на губернаторской даче
- ... зажжено было колесо, то оторвавшаяся от онаго с огнем часть упала на лежавшие в недалеке бураки и ракеты; сии последние загорелись и, пускаясь во все стороны, множеству зрителей обоего пола причинили вред и, в том числе, трём кантонистам тамошнего военно-сиротского отделения...
Не стану по-стариковски нудеть и жаловаться на бесконечный грохот под своими окнами всякий Новый год (впрочем, и долго ещё после него), но эта сезонная торговля китайской пиротехникой кажется мне чем-то вроде самокатного кикшеринга - такой "бизнес на крови", в котором вреда несомненно больше, чем кажущейся пользы. А вот 200 лет назад правильные выводы сделать сумели!
Читатель знающий, возможно, возмущенно поинтересуется: позвольте! А где же подавление в начале января восстания Черниговского полка? Это ли не знаковое событие? Несомненно! Ещё какое! Но... надо ли продолжать эту печальную тему, начатую прошлым декабрем? Восстание "южан" - лишь отложенное следствие 14-го декабря, жест отчаянья, заведомо обреченного на провал. И весьма весомая дополнительная "галочка" в голове у молодого Государя, только-только решившего, что всё кончено, "как вдруг..." Ничего ещё не кончено, всё только начинается, круг заговорщиков расширился, надобно расширить и следствие. Январь - месяц неспокойный, никто не может быть уверен ни в чем!
Как маленький штришок к сводной картине января прибавлю кое-что занимательное... Так, пустячок, мало ли... Но пустячок весьма примечательный для нас - зрителей, имеющих возможность соизмерить - что такое на самом деле "200 лет назад", и применить сию мерку ко всему XIX столетию. Итак, 15 января 1826 года в селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии в семье потомственного дворянина, "коллежского советника и Кавалера" Евграфа Васильевича Салтыкова (кстати, - отставного чиновника... не удивляйтесь!.. московского Архива Иностранной коллегии!) и супруги его Ольги Михайловны, бывшей, между прочим, на четверть века моложе мужа (дело обычное) рождается шестой уж по счету ребенок - мальчик, названный Михаилом. Крестный отец малыша предрек ему, что станет он "воином и супостатов покорителем". Так в очередной раз удивительно обнажилась прямая связь между знаменитым Архивом и культурным имением Российской Империи.
Время завершать. 20 января 1826-го Дельвиг пишет прелестную безделицу своей недавней приятельнице (познакомились годом ранее во время поездки его к Пушкину в Михайловское) Анне Николаевне Вульф - одной из тригорских нимф, "одной", но - единственной, искренне любивших АС до конца жизни. Опубликовано стихотворение будет в "Северных цветах" в 1827-м. Очень мило!
В судьбу я верю с юных лет.
Ее внушениям покорный,
Не выбрал я стези придворной,
Не полюбил я эполет
(Наряда юности задорной),
Но увлечен был мыслью вздорной,
Мне объявившей: ты поэт.
Всегда в пути моем тяжелом
Судьба мне спутницей была,
Она мне душу отвела
В приюте дружества веселом,
Где вас узнал я, где ясней
Моя душа заговорила
И блеск Гименовых свечей
Пророчественно полюбила.
Так при уходе зимних дней,
Как солнце взглянет взором вешним,
Еще до зелени полей
Весны певица в крае здешнем
Пленяет песнию своей
Таким - или примерно таким - увиделся мне январь 1826-го, а уж хорош он был или плох - решать всяко не мне, я - всего лишь скромный собиратель и огранщик драгоценностей, щедро рассыпанных по отечественной Истории.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу