Стеклянная дверь захлопнулась с таким грохотом, что охранник вздрогнул и поднял голову от газеты. Дарья Воронцова выскочила из офиса рекрутингового агентства, сжимая в руке мятую бумажку с адресом. Последний шанс. Сиделка с проживанием. Без опыта. Она остановилась посреди тротуара, пытаясь унять дрожь в руках. Прохожие обтекали ее как речная вода обтекает камень.
— Только бы взяли, — прошептала она, глядя на размытые от слез буквы. — Господи, только бы взяли.
Три дня назад хозяйка съемного угла выставила ее вещи на лестничную площадку. Денег хватило только на одну ночь в самой дешевой гостинице. Вчера ночевала на вокзале, свернувшись калачиком на деревянной лавке. Уборщица гнала ее шваброй, когда начало тошнить от голода и нервов прямо на свежевымытый пол.
Дом оказался старой сталинкой в рабочем районе. Пока поднималась на четвертый этаж, Дарья вспоминала свою прежнюю жизнь. Пятнадцать лет в конструкторском бюро. Уважаемый специалист. Своя квартира в центре. А потом Сашка.
— Кожа у тебя какая-то дряблая стала, — сказал он на последнем свидании, брезгливо отстраняясь. — Пора на пенсию, старушка.
Гормональные препараты от бесплодия разнесли ее до неузнаваемости. Она так хотела ребенка. Думала, от любимого. Какая глупость.
После Сашки все покатилось под откос. Сначала сокращение. Потом дурацкая попытка заняться челночным бизнесом. Соседка Матильда, золотозубая и хитрая, привела кредитора с распиской под космические проценты. Квартиру отобрали за долги. Мама продала свой деревенский домик, чтобы помочь, положила деньги в банк на Дашино имя. А потом не выдержала позора дочери и умерла. Дефолт съел все материнское наследство.
Дверь открыла полная женщина в белом халате.
— Вы по объявлению? Проходите. Серафима Андреевна вас ждет.
В просторной комнате с высокими потолками в инвалидном кресле восседала худенькая старушка с прямой спиной и острым взглядом. Седые волосы были уложены в сложную прическу, на костлявых пальцах поблескивали кольца.
— Опыт есть? — спросила она, разглядывая Дарью как диковинное насекомое.
— Нет, но я быстро учусь, я очень старательная...
— Не тараторь. Документы?
Дарья протянула паспорт и трудовую книжку. Старуха пролистала, хмыкнула.
— Чертежница? И что, чертежи кончились?
— Сократили. Перестройка...
— А квартира? Семья?
— Нет ничего.
Серафима Андреевна прищурилась, разглядывая потрепанное пальто Дарьи, стоптанные ботинки, тусклые от недоедания волосы.
— Значит, деваться некуда. Это хорошо. Берем на испытательный срок. Неделя. Жить будешь в той комнате, — она ткнула палкой в сторону двери. — Марина покажет, что делать. Она уходит.
Марина, та самая полная женщина, быстро ввела Дарью в курс дела. Серафима Андреевна три года назад потеряла способность ходить. Дочери богатые, навещают раз в неделю, платят хорошо. Но характер у старухи тяжелый.
— Очень тяжелый, — повторила Марина, собирая вещи. — Я пятая за полгода. Дольше недели никто не выдерживал.
— А вы?
— Пять дней. Удачи.
Первую ночь Дарья не спала. Лежала на узкой кровати в маленькой комнате и не могла поверить, что у нее есть крыша над головой. Чистые простыни. Тепло. В пять утра раздался звон колокольчика.
— Эй, соня! Подай воды!
Дарья вскочила, налила воды из графина, понесла в спальню. Серафима Андреевна сидела в кровати, подперев подбородок костлявой рукой.
— Долго копаешься. Теплая?
— Комнатной температуры...
— Холодная! Грей!
Дарья понесла стакан обратно на кухню. Подогрела в микроволновке.
— Горячая! Ты что, обварить меня хочешь? Неуклюжая корова!
Так продолжалось каждый день. Серафима Андреевна придиралась ко всему. Слишком горячий суп. Слишком холодный чай. Подушка не так взбита. Простыня с морщинкой. Однажды в банный день Дарья не удержала намыленное тело старухи, и та ушла под воду с головой. Вытащив хозяйку, сиделка чуть не плакала от ужаса.
— Прости, прости, я не специально!
Но Серафима Андреевна расхохоталась, отплевываясь от воды.
— Ты прелесть, Дашка! Давно так не веселилась!
В другой раз при попытке пересадить старуху с кресла на кровать Дарья опрокинула коляску. Серафима выглядывала из-под колеса и рычала сквозь смех:
— Ну ты и корова! Где таких бестолковых находят?
Но при этом не прогоняла. Более того, когда приезжали дочери, хвалила:
— Эта хоть не нудная. С ней весело.
Дочери переглядывались с облегчением. Генеральша, старшая, статная дама с военной выправкой, даже попыталась сунуть Дарье конверт.
— За терпение.
Но Дарья отказалась.
— Зарплаты достаточно.
Однажды ночью, спустя три месяца, Дарья проснулась от странного звука. Серафима Андреевна плакала. Тихо, стараясь заглушить всхлипы подушкой.
Дарья встала, прошла к ней, села на край кровати.
— Что случилось?
— Уйди. Не твое дело.
Но Дарья не ушла. Налила воды, подала таблетку успокоительного. Старуха выпила, откинулась на подушки.
— Я была балериной, знаешь? Примой в оперном. Летала по сцене как птица. А теперь... калека. Обуза.
— Вы не обуза. У вас дочери замечательные.
— Дочери... Они меня жалеют. А я не хочу жалости. Я хочу уважения. Но кто будет уважать старую развалину?
Дарья помолчала, потом сказала:
— У меня была собака. Щенок. Я нашла его под дверью, грязного и больного. Выходила. Назвала Тапкой, потому что он залез в огромный тапок и устроил там домик. Мы с ним понимали друг друга без слов. А потом... я праздновала день рождения. Напилась. Решила показать гостям, как мой Тапка умеет летать. Подбросила его на балконе. Хотела поймать, но кто-то отвлек. Он упал с девятого этажа.
Серафима Андреевна повернула голову, внимательно посмотрела на Дарью.
— И что?
— И все. После этого моя жизнь пошла под откос. Любовник бросил. Работу потеряла. Квартиру отняли. Мама умерла. Я думала, это наказание. За Тапку. За то, что по пьяни убила невинное существо.
— Глупости. Жизнь не наказывает. Жизнь просто идет.
— Может быть. Но я до сих пор не могу себе простить. И знаете что? Когда вы меня мучаете своими капризами, мне становится легче. Как будто я отрабатываю долг.
Старуха фыркнула.
— Дура ты, Дашка. Но честная дура. Ладно, спи. Завтра продолжим твое искупление.
Прошел год. Потом второй. Серафима Андреевна продолжала изводить Дарью, но как-то по-доброму. Могла разбудить среди ночи и заставить искать под простыней горошину, подсунутую заранее. Требовала читать вслух Чехова, потом ругалась, что не с той интонацией. Заставляла переделывать прическу по десять раз.
Но при этом рассказывала о своей жизни. О гастролях по Союзу. О поклонниках, которые засыпали сцену цветами. О муже-инженере, который носил ее на руках в прямом смысле.
— Он умер десять лет назад. Инфаркт. Прямо на заводе. Я тогда еще танцевала. Последний спектакль. Жизель. Помню, выхожу на поклон, а директор театра шепчет: тебя в больнице ждут. Я сразу поняла.
Восемь лет пролетели незаметно. Дарья уже не представляла жизни без вредной старухи. Серафима Андреевна стала ей почти родной. Единственной семьей.
Однажды приехали обе дочери. Позвали Дарью в ее комнату.
— Дарья Сергеевна, — начала генеральша. — Вы с мамой уже восемь лет. Мы видим, как она к вам привязалась. Она никогда не скажет, но мы знаем, что вы ей как родная.
— Мы решили вас отблагодарить, — добавила младшая, депутат с жестким взглядом. — Не только деньгами.
Они протянули документы. Дарья читала и не верила глазам. Договор дарения. Комната, в которой она жила, теперь принадлежала ей. И завещание от Серафимы Андреевны на ее комнату.
— Это... это шутка?
— Нет. Вы заслужили. Мама счастлива с вами. Впервые за три года после паралича. И мы хотим быть уверены, что вы ее не оставите.
Дарья расплакалась. Села прямо на пол и зарыдала, как ребенок. Генеральша опустилась рядом, обняла.
— Ну что вы, милая. Вы заработали это терпением и добротой.
Когда дочери ушли, Дарья зашла к Серафиме Андреевне. Та сидела у окна, делая вид, что читает.
— Спасибо, — тихо сказала Дарья.
— За что? — буркнула старуха.
— За все. За то, что приняли. За то, что терпели мою неуклюжесть. За то, что стали мне семьей.
— Фу, какая сентиментальность. Иди лучше чай поставь. И не забудь, что я люблю с двумя ложками сахара, а не с тремя, как ты вечно делаешь, бестолочь.
Ночью Дарья не могла уснуть. Встала, открыла старый чемодан, достала завернутый в платок огромный тапок. Единственное, что осталось от прошлой жизни. Прижала к груди.
— Прости меня, Тапка. И спасибо, что привел меня сюда.
За стеной раздался звон колокольчика.
— Дашка! Мне холодно! Принеси плед! И чаю! Но не горячего! И не холодного! Нормального!
Дарья улыбнулась, аккуратно положила тапок обратно и пошла выполнять капризы своей вредной, любимой старухи. Своей семьи. Своего дома.
