Российский солдат вынослив, неприхотлив, беспечен, убежденный фаталист.
Эти черты делают его непобедимым.
Поэт-фронтовик Давид Самойлов
Ночная операция в зеленке
Подготовка и переход
Пять часов утра. После ночного перехода в ботинках еще чавкает вода. В глиняном, похожим на сарай помещении еще теплая еда, оставленная застигнутыми врасплох душманами. Темно. После двух бессонных ночей веки упорно смыкаются. Неужели, опять не удастся отдохнуть? Кажется, не удастся. Со двора слышен сухой треск очередей китайских АК. Какой же он противный! Началось! …
Операция 27 августа 1984 года
… 27 августа 1984 года. Идут вторые сутки армейской операции в западной кандагарской «зеленке». Мятежники сосредоточили здесь крупные силы и грозили перерезать трассу снабжения, в дальнейшем, полностью захватить Кандагар.
Накануне, ночью наш батальон вошел в «зеленку». Мы использовали то, что в те времена духи старались не воевать в темное время суток. Они наивно полагали, что у нас есть приборы ночного видения.
Ночь и день мы прочесывали указанный район, что позволило противнику прийти в себя, перегруппироваться и даже обстрелять взвод 8 роты. Базов и складов не нашли. К вечеру вышли обратно в пустыню. Вроде бы, ничто не предвещает беды. Солдаты рвались в бой.
План операции "Молот и наковальня"
Руководство операции, поняв, что «прочесывание» не дает результатов, решило применить второй вариант. Согласно ему, мое подразделение вместе с частью сил батальона кандагарской омсбр ночью занимает рубеж в глубине «зеленки». А с севера наступают мотострелковые батальоны и уничтожают банды. У американцев такой прием «молот» и «наковальня» называется.
Смущало, что командование упорно не желало признавать численное превосходство противника, его знание местности, высокий уровень подвижности и управления.
По бумагам получалось, что этот рубеж должны оборонять усиленный мотострелковый батальон с усиленной парашютно-десантной ротой, плюс разведывательный батальон афганского армейского корпуса. Казалось бы, неплохо. Но, фактически, в цепи у нас имелось два мотострелковых и два парашютно-десантных взвода по 10 – 12 человек (батальон без двух рот и парашютно-десантная рота без взвода) плюс 20 человек в афганском разведбате. Основную численность нашей группы составляли подразделения управления и усиления. А, по данным разведки, в этой «зеленке» около 2000 душманов. Уж не то ли это «шапкозакидательство», о которое мы не раз обжигались?
Занятие рубежа и первые потери
К ночи перемещаемся на одну из стоявших вдоль бетонки застав.
Здание похоже на небольшую крепость. Обитатели показались, мягко говоря, напряженными. По их словам, снайперы мятежников регулярно убивают тех, кто отважится приблизиться к бойницам. А, недавно, залпом из 12 гранатометов разрушили стену и чуть было всех не уничтожили. «Злые языки» утверждали, что на такие заставы ссылают провинившихся. В маленьком, плохо освещенном помещении знакомлюсь с начальником штаба мотострелкового батальона. Он обеспокоен плохой связью с руководством. Моя рота пойдет впереди.
Стемнело. К заставе пробивается бронетранспортер с водой и продуктами. Пытаюсь привязать свой маршрут к еле выделяющимся вершинам Черных гор.
Начинаем движение. Полная мгла. Тьма. Просто чернота и все. И вершин уже не видно. Веду по интуиции, вдоль дувалов (глиняный забор), по каким-то арыкам. Нельзя даже карту подсветить.
Три часа ночи. По-моему, вышли на указанный рубеж. Врываемся в самый большой двор. Из дома, как мыши, разбегаются духи.
Теперь рубеж надо удержать. Важная и ответственная задача. Чтобы ее выполнить имеющимися силами, надо пойти на хитрость. Создать видимость, что нас очень много. И главное расположиться на широком фронте, иначе загонят в узкое место и расстреляют. Каждому взводу определяю опорный пункт. День предстоит жаркий…
Бой и окружение
Первая атака противника
… Слышны разрывы гранат, крики раненых. «Тревога!!!», «К бою!!!», «В укрытие!». Выскакиваю во двор. Укрытий, конечно же, нет. Благо, глиняный забор высокий и толстый. Солдаты быстро рассыпаются вдоль него. Раненых тащат в дом.
Возле входа с опущенными глазами стоит замполит афганского разведбата. Переводчик поясняет, что девять сарбосов (рядовые в Афганской армии) перешли к душманам, выдали расположение и количество наших сил. Дело дрянь. Ввести противника в заблуждение и напугать теперь не удастся.
Через забор впрыгивает оживленная толпа мотострелков дружеского батальона. Старослужащие налегке в панамах и кроссовках. Молодые в касках, увешанные боеприпасами. Они побросали указанные опорные пункты и прибежали поближе к управлению. Час от часу не легче. Теперь полностью оголен наш левый фланг, и духи уже подходят с юга вплотную к забору. Слышны их призывные крики. Мой «красивый замысел» рушится.
Рядом со мной корректировщик артиллерийского огня, командир приданной батареи 122-мм гаубиц Д-30, старший лейтенант Громов. Он проделал окошечко в дувале, прильнул к нему и собирается вызвать огонь батареи. Чуть поодаль авианаводчик. От них во многом зависит успех наших действий. За забором выстрелы. Громов откатывается от стены. Я подхватываю его левой рукой. Во лбу темное отверстие. Жизнь исчезла мгновенно. Правой кладу автомат и закрываю ему глаза. Мы познакомились вчера. Высокий, красивый офицер. Обсуждали его скорое возвращение в Союз. В Тбилиси ждут родные. Даже представить такое не мог.
Грохот разрывов двух гранат, свист осколков, черный дым. Пыль оседает. Смотрю на авианаводчика. На него вся надежда. Его виноватый взгляд как бы говорит: «Я уже не смогу вам помочь». Руками прижимает к себе радиостанцию для связи с самолетами. У него перебиты обе ноги.
Ранены второй корректировщик артиллерийского огня и врач батальона.
По свидетельству участников, на войне, как это ни ужасно, человеческая смерть со временем воспринимается как обыденное явление, чувство отчаянья и невосполнимости потери если и не исчезает полностью, то притупляется. Но, когда рядом погибают такие же офицеры, как ты, охватывает иное состояние. Мозг отчетливо дает сигнал: «Вечная жизнь отменяется! Готовься! Ты следующий!». Наваливается страх, трясет и колотит. Как скрыть? Мое малейшее проявление малодушия приведет к панике. На мне жизни людей. Их доверие к командованию – основа нашей обороны. Тем более, что времени дрожать нет. Кто-то выходит на связь.
Солдаты вырывают у меня из рук и оттаскивают в сторону тело командира батареи. Связист сует трубку.
Докладывает командир первого взвода. По всей видимости, в поисках удобной позиции, в темноте он ушел дальше, чем я приказывал. Нарушена огневая поддержка. Душманы отсекли опорный пункт от главных сил и окружили. Положение критическое. Приказываю держаться.
Начальник штаба мотострелкового батальона получил осколочное ранение и передает общее командование мне. Тем более, что его радиостанции окончательно заглохли, и связь можно держать только через мои. Не зря наш комбат всегда заставлял таскать по три комплекта аккумуляторов.
Докладываю руководителю операции, заместителю командующего округом, специально на эти боевые прилетевшему из Союза. Он считает, что я слишком нагнетаю обстановку. Когда воочию не видно, где свои, а где противник, сложно определить правдивость доклада. Артиллерия у него занята. Обещает звено «вертушек». Приказывает держаться.
С северной стороны слышна ожесточенная стрельба. Там ведет бой второй взвод. Почему командир не выходит на связь? Благо, позиции взвода совсем близко. Вместе с командиром отделения управления и связистом перескакиваем через забор и подбегаем к сержанту, исполняющему обязанности командира взвода. Ему некогда. Он что-то кричит пулеметчику разворачивающему ПКТ на левом фланге.
Звуки стрельбы становятся еще чаще. На крыше дальнего дома загрохотал ДШК (крупнокалиберный пулемет). Трассы пуль длинными молниями пронеслись над головой. Душманы двинулись в атаку. Сквозь ветки винограда показались темные фигурки. Они перебегают пригнувшись со стороны развалин и гранатового сада, скрываются, поддерживают друг друга огнем. Раньше я их так много не видел.
Как будто над ухом рявкнул мегафон главаря. Напугал, гад!
Моджахеды приближаются, используя виноградник. Идет перестрелка. Нас мало, слишком мало. Бойцы возбуждено перекрикиваются. Некоторые солдаты стреляют, приподнимаясь над бруствером, другие перемещаются туда-сюда и ведут огонь высунув автомат наружу. Нервы у всех на пределе. Замкомвзвод хрипит. Духи уже близко. Ну, вот и все! Невольно вжимаюсь в рыхлую землю. Сейчас в наш окоп полетят гранаты…
Артиллерийский огонь и отражение атаки
…Немедленно дозвониться до приданной батареи Д-30! Удалось! Теперь надо увидеть разрыв своего дымового снаряда. Это очень трудно. «Шшпык! Шшпык!» - проносятся пули над головой. Неимоверным усилием воли заставляю себя высунуться из укрытия. Вон в 300-х метрах впереди белый дым. Должен быть наш (душманы часто дублировали дымовые разрывы, чтобы увести огонь артиллерии в сторону). Была – не была! Срочно огонь! Землю сотрясают мощные взрывы. Фонтаны мельчайшей глины сливаются в огромную расплывающуюся стену огня, пыли и дыма. Кажется, нам везет. Снаряды от нескольких залпов шести орудий разорвались там, где надо. Представляю, какой внутри ад. Еще бы 100 метров ближе и нам бы тоже досталось.
Видимо, у мятежников серьезные потери. До них доходит, что с этого направления нас не взять. Атака захлебывается. В мегафонах звучат уже не боевые кличи, а отчаянные визги. Под прикрытием пыльной завесы моджахеды отходят к разрушенному кишлаку, унося с собой убитых и раненных. «Будь на связи», - даю указания замкомвзводу и возвращаюсь на командный пункт.
Здесь дела похуже. Артиллерию применить невозможно, так как душманы почти вплотную подошли к дувалу с юга и востока. Идет обстрел. Никак не найду себе безопасное место. Может быть, сюда? Нет. Все забито. А тут опасно. Мечусь со своими связистами, как загнанный зверь. Вот очередное попадание гранаты в большое дерево, стоящее в середине пыльного двора. Осколки летят по всей округе. Еще две гранаты разрываются чуть в стороне. Рядом сильный взрыв мины. Меня качнуло. Чуть не оглох. Чей-то крик: «Рука! Рука!» Поднявшаяся пыль, почти, не оседает. Отплевываюсь и оцениваю обстановку. Двое серьезно ранены. У связиста раздробило кисть руки. Он мычит и закатывает глаза от нестерпимой боли. Подбежавший санинструктор ищет в его аптечке промедол (обезболивающее).
А если бы меня ранило. Но только легко. И зелёненький вертолет с красной звездой перенес бы мое ослабшее тело из этого ада в прохладную палату медсанбата с садиком за окном и белоснежными простынями. И молоденькая медсестричка жалела бы меня, поправляла подушку и поила холодной чистой водой. Да, начал подкрадываться сладкий дурман малодушия. Боже мой, как же пить хочется!
- Воду нашли? - обращаюсь к командиру отделения управления.
- Ищем, товарищ капитан!
Ищут. Где ее здесь найдешь, на пятачке тридцать на тридцать? Во дворе дома есть колодец. Но там на дне только глинистая жидкость, скорее грязь, чем вода. В нескольких фляжках остались старые запасы. Но это - НЗ. Для раненых.
- Они подходят, подходят! - кричит наблюдатель в дальнем углу двора.
Один из бойцов вскакивает над дувалом и дает по примыкающим кустам длинную очередь из автомата. Его примеру следуют еще двое. Нельзя допустить, чтобы духовские гранатометчики разрушили спасительную стену.
Я уверен в своих солдатах. Вместе с ними случалось по многу суток воевать непосредственно в «зеленке». Хотя так круто нас еще не окружали. Бойцы на удивление невозмутимы. Держатся уверенно. Значит верят своим командирам. Все понимают, что мы должны выступить единым нерушимым целым, и это не позволит душманам нас уничтожить.
Никто не считает, что положение безвыходное, и мы обречены. Видимо, я один за всех нервничаю. Хотя даже в мыслях не могу допустить, что может произойти что-то ужасное, и я не выполню свои обязанности.
А, нет. Не один. У начальника штаба братского батальона растерянный взгляд. Он ранен и переживает, что в этой мясорубке ограничен в движениях.
- Пробьемся! Я везучий! – пытаюсь пошутить. А он верит. Успокаивается. Десантники здесь в авторитете.
Когда видишь постоянно разрывающиеся мины и гранаты, слышишь свист пуль, можно представить себе дико ужасные последствия. И в самом деле станет страшно. Но, если рассуждать спокойно, что страхом делу не поможешь, что трусливые переживания, только мешают тебе, твоей роте выжить и победить, то интуитивно создаешь совершенно другой настрой. Я дышу, я чувствую в руках силу. Значит не умру, что бы тут не делалось. Я не верю, что вообще умру. Чего же мне думать о смерти? Гораздо приятнее поиграть с ней и задать жару духам.
Мятежники долбят нас уже несколько часов. Хотят залить кровью. Но у оторвавшегося от главных сил первого взвода положение еще хуже нашего. Душманы загнали десантников на крышу дома, пятачок пять на пять. Подошли так близко, что, по докладу взводного, забрасывают камнями. По крыше лупит ДШК. Потери: из двенадцати человек один убит, двое тяжело ранены. Самостоятельно пробиться к нам они не могут. Вся окружающая местность под сплошным огнем противника. Я пытаюсь помочь ударами вертолетов. Но у «вертушек» очень быстро заканчивается боекомплект. Если вертолеты улетят на перезагрузку боеприпасов, то взвод не продержится и пяти минут. Прошу вертолетчиков изображать удары НУРСами. Сильный треск заставляет духов залечь. Однако у летунов запас горючего не бесконечен.
Эта обстановка напоминает события 29 февраля 1980 года, первой Кунарской армейской операции, «битвы трех батальонов». Тогда высаженный вертолетами в районе кишлака Шигал 3 парашютно-десантный батальон 317 пдп был атакован асадабадским горно–пехотным полком, отборным спецназом Афганской армии, перешедшим на сторону душманов. Мятежники отсекли от главных сил 9 роту и окружили ее второй взвод. Высланная на помощь окруженным группа десантников потеряла семь человек убитыми и была вынуждена отойти. Взвод погиб в полном составе. Виноватым назначили командира роты. Неужели все повторяется?
Требую помощи от руководителя операции. Он рассчитывает, что скоро на соединение выйдут мотострелковые батальоны. Это роковое заблуждение. На организации взаимодействия к нам подошел один из комбатов. Небольшого роста, веселый такой. Он заявил, что дальше 100 м в зеленку не пойдет. Не хочет потерь. Будет вести радиоигру, будто бы встретил сильное сопротивление душманов. И привлечет всю артиллерию для стрельбы по мнимому противнику. А обещавший контролировать обстановку с воздуха начальник обман обнаружить не сможет. Видимо, так все и происходит.
Понимаю, что, если окруженный взвод уничтожат, я не смогу с этим жить. Мне терять нечего. В трубку радиостанции ору на генерала. Он говорит: «Успокойся, сынок! Как же ты подпустил их так близко?». Успокаиваюсь, передаю: «Через тридцать минут нас никого уже не будет!».
Что же делать? Я ясно представил, как душманы расправляются с «шурави». Это мои бойцы. Они все могут погибнуть, а я трусливо бездействую. Выход один: пробиться через расположение противника к этому злосчастному дому, вынести убитого и раненых, вывести остальной личный состав. Задача нереальная. Но жгучее чувство долга сильнее страха смерти. Призываю пятнадцать добровольцев оставить рюкзаки, бронники, все, что мешает быстро двигаться, и мы бросаемся в атаку через виноградник.
Прорыв и спасение взвода
Справа и слева, пока еще не дружно, застрекотали духовские автоматы.
В памяти бегущий рядом молодой солдат. Ствол ручного пулемета направлен вправо. Настороженный взгляд и резкие движения. Каково это бежать под прицелом противника? Думает ли он, что в этот момент совершает подвиг? Вряд ли. Солдату не до философских рассуждений. Он вступил в общую схватку и строго выполняет свою роль в команде: прорваться под градом пуль и спасти боевых товарищей.
Атакуем стремительно. Не ожидавшие такого напора душманы откатываются в ближние развалины. Подбегаем к дому. Из него валит густой черный дым.
Между нами и домом широкая улица, простреливаемая духами. Сам дом за высоким дувалом. Быстро перелезть невозможно. Саперы проявляют инициативу и, не обращая внимания на свистящие пули, с помощью мины подрывают глиняную стену. Ребята бросаются в проем. Я с небольшой группой стрелков прикрываю их работу из виноградника.
Вот в проеме показываются первые четверо. Несут на плащ-палатке погибшего. Выходят на дорогу. До спасительного укрытия два метра. Слева вскакивает душманский гранатометчик. Откуда он взялся? Огонь!!! Сержант срезает его автоматной очередью. Но дух успевает сделать выстрел. Граната разрывается в середине группы. Ну как же так? Еще трое раненых. Моджахеды открывают кинжальный огонь. Смертельное ранение получает младший сержант второго взвода Игорь Сайков. Несколько часов назад он активно отражал атаку с северного направления. Безостановочно палим вправо и влево. Выбегающие со двора бойцы быстро оттаскивают неспособных передвигаться и их оружие в сухой арык.
Небольшая передышка перед возвращением на основной опорный пункт. Во рту пересохло. Откинулся спиной на насыпь виноградника. Отрешенно смотрю на серую глину в изрытом воронками саду. Как хорошо, что мы спасли взвод. Спасибо мужикам - добровольцам. Молча шли на смерть. Ни одного слова возмущения. Но впереди ночь. С таким количеством раненых и убитых мы не сможем отойти к своим. Душманы особенно активны вечером. Солнце уже клонится к закату. Каким оно встанет завтра? Неужели «солнцем гибели и позора»?
…Длинная очередь разрывов сносит верхушку ближнего к нам забора. Так работает 30-мм пушка БМП-2. Сквозь шум эфира слышен позывной «Гитара». Это разведывательная рота кандагарской бригады! Это она стреляет! Она близко!
- Свои! Свои! Мы здесь!
БМП-2 подошли с юга и отогнали душманов.
Мы отходим. Надо проверить погрузку погибших и раненых. Из дома, ставшего нам убежищем, я выхожу последний. Передо мной другой мир. Листва ярко зеленая, небо прозрачное, воздух прохладный, тропинка тенистая. Тишина. Вот командир бригадной разведроты, крепкий, небольшого роста в камуфляже и каске. Держит карту, показывает на «зеленку» и что-то спокойно говорит стоящему рядом офицеру. Лица у них не черные, не в потеках пота, а чистые, загорелые.
Я уже забыл, что пять минут назад валился с ног от усталости, и мне казалось, что я умру. Нет. Это иллюзия. Нельзя расслабляться. Здесь все угроза. Смертельная угроза.
Солдаты закончили погрузку раненых и безмятежно курят, собравшись в небольшие группки. Внезапно из густых высоких кустов громко затрещали автоматные очереди.
Две первых бээмпэшки срываются с места. Раненые, как бревна, слетают с брони. Инстинктивно отбегаем и плюхаемся на землю. Все, кто рядом, стреляют по кустам. Один разведчик не отбежал. Лежит и не шевелится. К нему бросается кто-то из офицеров. Усиливаем стрельбу. Духи уходят. Солдат живой. Просто испугался…
После боя: отдых и размышления
…Последняя боевая машина разведроты исчезает в поднятой гусеницами пыли. Нас ждет ночь в душманском логове. Трудно ощущать как тьма медленно поглощает все вокруг.
Всем спасибо! Спасибо доблестным артиллеристам, спасибо храбрым разведчикам, спасибо генералу, спасибо Высшим силам, что вытянули нас из этой передряги! Всем спасибо, а мы продолжаем работать. Моим солдатам «спасибо» не надо. Им надо выспаться. А для командира лучшая благодарность – это снятие ранее наложенного взыскания.
Занимаем оборону по берегу реки. Здесь есть естественные укрытия и местность вокруг лучше просматривается. Ставлю задачу взводным по ночной проверке постов. Поступает команда сверху: к пяти часам утра выйти на новый рубеж. Уставшие бойцы мгновенно засыпают. Не спят только наше охранение и минометный расчет душманов.
Рвущиеся время от времени мины изрядно раздражают и не дают отдохнуть. Кажется, что очередной разрыв накроет именно тебя. Поднимаю управление, и мы перебираемся в другое место.
Я лежу с закрытыми глазами. До подъема остается несколько часов. Расстеленный на быстро остывающем песке бронежилет кажется теплым. Как было бы хорошо остановить и работу мозга! Но ее ничем не задержишь. Мысли, переживания теснятся в голове. Сегодня я понял, что такое неимоверное напряжение сил и какие бывают страхи.
Бой срывает маску, напускную храбрость. Фальшь не держится под огнем. Мужество или совсем покидает человека или проявляется во всей полноте только в бою.
Если твое сознание наполнено негативом, то твой страх - это реакция на преувеличение ужаса будущих событий, на ту иллюзию, что рисует беспокойный ум. Этот страх угнетает, парализует, вгоняет в депрессию, ведет к поражению.
Если сознание наполнено положительными мыслями, то такой страх способствует выработке адреналина, дает энергию. Действиями руководят чувство боевого возбуждения, азарт борьбы и неприятие опасности. Тело противодействует на автомате. Это и наблюдал я сегодня у своих бойцов.
У командира свои страхи. Он не может отбросить негативный сценарий развития событий. Его прогноз обстановки должен быть максимально реален. И больше всего он боится не умереть, а совершить фатальную ошибку, опозориться и потерять людей.
Утренний марш и новые бои
Понесло резким утренним ветерком. Звезды померкли. Темно-синее небо посерело, подернулось перистыми облаками; серый полумрак поднимается с земли. Подъем. Солдаты неохотно выбираются из-под плащ-палаток в сырой холодок. Надо успеть до рассвета выйти на указанный рубеж. Я в замыкании. Маршрут, вроде, понятен, но без захода в кишлаки не обойтись.
Светает в этих местах также мгновенно, как и темнеет. В прохладном утреннем тумане с неожиданной отчетливостью вырисовываются три застигнутых врасплох душмана с автоматами в руках. Не шевелятся. В стиле «на месте фигура замри».
Мимо них по узкой дорожке вдоль домов неспешно плетутся еще не до конца проснувшиеся, нагруженные боеприпасами и снаряжением солдаты моей роты.
На нашем пути, рядом с этими духами, двухметровый глиняный забор. Некоторые перескакивают быстро, а вот минометчики будут долго преодолевать эту преграду, оставаясь практически беззащитными.
Старший лейтенант Виктор Дрокин, командир первого взвода, взял душманов на мушку и ждет, когда последний наш солдат скроется за дувалом. Раньше стрелять нельзя. И это понимают даже духи. Я предпоследний. Забираюсь на глиняную верхотуру. Виктор дает по духам очередь из автомата. И сразу отовсюду начинается сумасшедшая стрельба. Подразделения выскакивают на открытую местность и в нерешительности мечутся из стороны в сторону.
Вижу впереди отдельно стоящий дом и даю команду всем бегом туда. Команда выполняется быстро. Передышка. Ждем, что делать дальше. Судя по карте, это кишлак, который называется Хаджи-Мухаммед-Карам. Громкое название для одного дома. Шустрые бойцы уже нашли муку и пытаются пожарить оладьи на разогретом камне.
Дрокин протягивает мне бинокль и показывает рукой влево. В двух километрах от нас духи переходят из северной части «зеленки» в южную. Идут спокойно. В колонну по одному. На расстоянии 10-15 шагов друг от друга. Обстрелянные. Знают, как надо передвигаться. Навожу артиллерию. После первого залпа душманы исчезают из виду.
Руководитель операции уточняет рубеж, который нам надо занять. На север полтора километра, по окраине садов. В бинокль наблюдаю там капитальные укрепления душманов. Чтобы их взять, надо преодолеть голое поле. Это же не реально. Атаковать в лоб? Душманам достаточно ранить 1-2 человек и затем пулеметным огнем не подпускать к ним. Не давать вынести. Это сорвет выполнение всей задачи. Такое мы уже не раз проходили…
…Артиллерия уже час работает по окопам духов. В ответ тишина. Спрятались в норы. И каждый из нас понимает, что это обманчивая тишина. Стоит приблизится к намеченной линии на расстояние прямого выстрела, как сразу оживут десятки огневых точек.
А солнце жжет и печет по-прежнему. Руки и лицо у меня уже обожжены. Бойцы развернулись в длинную цепь и залегли. Миномет и расчет АГС во второй линии. Раскаленный ветер; покрытые потом и пылью лица. Поглядывают на меня. Ждут команду. О чем они сейчас думают? Какой бы ты бесстрашный не был, но волнения перед штурмом не избежать. Спокойно, ребята! Спокойно! Мы обязательно ворвемся в их траншеи!
- Рота, приготовиться к атаке! В атаку - вперед!
Небольшой рывок и все переходят на ускоренный шаг. Противник молчит, и это начинает придавать уверенность.
Невероятно, но страха нет. Откуда эта неуместная эйфория? Такое ощущение, что солдаты, если применить жаргонное выражение, кайфуют от острой опасности.
До окопов душманов остается меньше 400 метров. Десантников охватывает пыл атаки. Жажда победы. Они дружно начинают ускорятся, уже готовы рвануть в едином порыве.
Внезапный разрыв снаряда безоткатки, густые автоматные очереди, свист сотен пуль. Стой! Стой!!! Но многие и не дожидаясь команды уже упали в желто - серую пыль кандагарской «зеленки». Непроизвольно ползу вперед и пытаюсь спрятаться под каской Дрокина. Это смешно. И почему я не ношу каску? Да она, все равно, не спасает.
Смотрю, как кусочки свинца ударяют в землю буквально в сантиметрах. И что делать дальше? Атаковать и понести большие потери? Или ждать, что они пристреляются и до вечера выбьют половину личного состава? Отступать уже невозможно...
Огонь прекращается также внезапно, как и начался. В чем дело? Что так смутило духов? Оглядываюсь назад. Из-за грохота я не услышал, как нам на подмогу подошли два танка и четыре БМП.
Подбегаю к показавшемуся из башни танка офицеру. Солидный майор в черном комбинезоне и запыленном шлемофоне.
Это командир танкового батальона. Хладнокровен. Невозмутим. Видимо, здесь не в первый раз. Устало спрашивает: «Чем помочь?». Я молча показывают на укрепрайон духов. Он машет головой.
В тот период службы я только впитывал боевой опыт, и меня восхищали некоторые офицеры кандагарской бригады. Те, кто не вылазил с передовой. Такие как этот комбат или помогавший нам вчера командир разведроты. Казалось, что они не замечают смертельную опасность. Вернее, замечают, но не считают, что она настолько страшна, чтобы угрожать их жизни. Отсутствует инстинкт самохранения? Свыклись? Нет. Не только. Здесь большую роль играли знания законов боя в зеленке. От них я никогда не слышал слов бравады или упрека. Хотя мне казалось, что их так и тянет сказать: «Что вы паникуете? У вас же так много оружия.»
Вперед! Танки и БМП разворачиваются в линию и начинают движение. Бойцы за ними, прикрываясь броней и стреляя на ходу. Мощные снаряды и очереди 30-мм пушек в труху разносят глиняные и земляные сооружения. Противник такого не ожидал. Духи мечутся. Слабо огрызаются, однако им удается подбить из гранатомета одну БМП. Досадно. Это проблема. Но зато рубеж взят.
Связываюсь с командованием. По уточненной задаче нашему отряду опять отводится роль «наковальни», на которой «молот» наступающих мотострелковых батальонов «расплющит» все душманские банды. Подразделения растягиваются по фронту и приступают к подготовке системы огня и оборудованию позиций.
«Броня» цепляет на прицеп подбитую БМП и собирается уходить, пока светло. С ними было как-то уютнее.
От руководства поступают противоречивые команды. Там какие-то непонятки. Что-то мешает опустить «молот». Скорее всего, командиры батальонов, как и вчера, не хотят потерь и не идут в «зеленку». Они умеют найти причину и красиво оправдать свое бездействие.
Так и есть. Поступает команда на отход вместе с броней.
Только это будет не отход, а выход из окружения. Самое опасное действие на войне. Ты убегаешь и инициатива у противника. Он тебя видит, а ты его нет. Духи будут преследовать, обстреливать, минировать дороги и устраивать засады. Одну засаду командир танкистов обещает точно. Он даже знает в каком месте. Нарвался на нее, когда шел к нам. Мин тоже будет достаточно.
Распределяю людей по машинам. Один офицер проситься внутрь БМП. Видимо сдали нервы. Еще не известно, где безопаснее.
Я и начальник штаба мотострелков располагаемся на раскаленной броне первого танка. Рядом связисты с радиостанциями и еще несколько напряженных бойцов. Ощетинились автоматами. Важно, чтобы в головах солдат отход не перерос в бегство. Тогда паника со всеми ее последствиями. Начинаем движение в сторону горы Гундай.
Двигаемся медленно. Дорогу пересекают множество глубоких арыков.
Солнце в зените. Его выматывающие лучи насквозь прожигают пустое небо и наше обмундирование. На броне танка можно поджарить яичницу. «Зеленка» живет своей жизнью. Пуштуны пасут овец. Выделяется старик в чалме и традиционной афганской одежде. Идет с высоко поднятой головой параллельно нашему танку, не обращая на военных никакого внимания.
Приближаемся к опасному месту. На дороге местный дехканин. Улыбается и показывает на песчаный холмик в колее. Это наскоро установленная мина.
Комбат танкистов предупреждает: «Сейчас начнется!». И скрывается в башне, захлопнув люк.
Танк медленно пытается объехать смертельную ловушку. Безмятежную идиллию знойного дня разрывает мина душманского миномета. Засада! Над головой с жутким свистом пролетает противотанковая граната. Застрекотали автоматы. Вон он гранатометчик за арыком, совсем близко и не один.
125-мм пушка танка резко поворачивается вправо. Прикрученный к башне 20-ти литровый солдатский термос больно бьет меня по правому боку. Выстрел! Гул в ушах. Встряхивает. Будто ты в середине разрыва снаряда. По теории нас должно всех сбросить на дорогу. Но мы цепкие, хоть и оглушенные.
Небо потемнело. Грохот разрывов. Истошный гвалт сотен взмывших в воздух птиц, громкое блеяние бросившихся врассыпную овец и бешеный лай ополоумевших собак. Боковым зрением замечаю, что старик-пуштун, все так же, не обращая внимания на происходящее, неторопливо шествует гордой походкой. Даже на овец не смотрит. Так вот оно какое - восточное презрение к смерти.
Духи слева! Башня танка поворачивается в доли секунды. Получаю удар по почкам прикрученными запасными траками. Выстрел! Пыль, дым, щелканье осколков и пуль по броне. Солдаты подсознательно сжимаются к середине и выталкивают меня и начальника штаба на верх. Палят во все стороны. Пули попадают в мушку моего автомата, искры летят в лицо. Палец давит на спусковой крючок.
Десять минут отчаянной стрельбы из всех видов оружия. Танковое орудие долбит нервно и быстро, как пулемет. Снаряды летят по всей «зеленке». Иначе не выжить. Душманы отходят. Видимо получили или посчитали, что выполнили свою задачу. Подбили еще одну БМП.
Наконец гора Гундай. На ней и вокруг множество командных пунктов и тыловых частей. Здесь мы в относительной безопасности. Возможно отоспимся…
Завершение операции
…Свежее летнее утро. Как на родине. Дух захватывает от открывающегося вида на огромную долину, готовящуюся к сватке. Солнечный свет начинает заливать густые колонны виноградных кустов, кривые высокие арыки и грозные, похожие на маленькие крепости с бойницами, сушилки. Над Аргандабом поднимается туман. В дали надменные Черные горы.
Работает авиация. Разрывы бомб на таком огромном пространстве кажутся безобидными столбиками пыли. «Недовольные» результатами «грачи» (СУ-25) парами снова и снова пикируют на только им известные цели. И как только штурмовики выходят из пике, по ним с трех сторон бьют ДШК. Видно, как трассы летят точно за самолетом, а он изо всех сил пытается оторваться от торопливых пуль.
Теперь очередь пехоты. Разворачиваемся в цепь и уже привычно начинаем прочесывание северной части зеленки.
Роте придан полк афганского армейского корпуса. Около сорока только что призванных молодых солдат. Они идут резво. Так бы и двигаться за ними до самого Кандагара.
Через некоторое время резвость пропадает, сарбосы замедляют ход, а потом и вообще останавливаются. Хотя они и необстрелянные, но противника видят лучше нас. Видимо, впереди засада душманов и афганцы решили не подставляться. Подставляться придется нам.
Даю команду остановиться и приготовиться к атаке. Опять надежда на благосклонность судьбы.
И, кажется, она оправдывается. Руководство дает команду перейти к обороне.
Наученные горьким опытом командиры взводов начинают тщательную подготовку опорных пунктов. Я подхожу к начальникам приданного афганского полка, указываю позицию и сектор огня. Их помощь нам явно не помешает.
Но они машут руками. Командир их полка объясняет, что на ночь закроет всех солдат в доме, а сам с автоматом встanet у входа, чтобы никто не убежал.
Жду, что к вечеру душманы активизируются. Но после обеда получаю команду на выход из зеленки.
Разморенные ужасной жарой мы длинной колонной бредем в сторону пустыни. Оглядываюсь назад. Мне хорошо виден вчерашний маршрут отхода. Не хочется верить, но по нему опять пылят танки.
Танковая рота вывозит какое-то подразделение. Они уже приближаются к месту вчерашней засады душманов. Сейчас начнут стрелять вправо и влево. Мы как раз в створе полета снарядов. Их осколки сохраняют убойную силу до 400 метров. Достаточно одного, чтобы положить пол роты.
Началось. Первый снаряд просвистел метрах в ста от меня. Бегом марш!!! Быстрее! Рванули что есть мочи. Вбегаем в крепость заставы "Махаджири". Разрывы в стороне. Повезло…
Выходим в пустыню, на свою броню.
Завершается обычный выход на «боевые».
Что помогло выстоять? Обстоятельства складывались явно не в нашу пользу и от полного уничтожения наш отряд отделяла узкая полоска везения. Или дело не в везении?
Почему солдаты, не раздумывая, шли под пули, шли в смертельно опасную неизвестность, стойко отражали вражеские атаки, самоотверженно снимали мины и рисковали собой спасая от смерти своих товарищей?
Какие внутренние силы позволяли им подавить в себе инстинкт самосохранения?
Я уже собрался порассуждать о роли солдатского фатализма, о внутренней духовной опоре, о справедливом характере войны и убеждении в силе своей армии.
Рассказать о таких гранях как коллективное сознание; хладнокровие, основанное на высоком профессионализме; принятие судьбы воина и осознание реальности происходящего. Но вспомнил разговор с 19-ти летним сержантом после боя.
- Ты зачем стрелял высунувшись по пояс, когда мы отражали атаку духов? Жить надоело?
- Не знаю. Просто азарт и ненависть.
В бою нет прошлого, нет будущего. Я здесь и сейчас, я ищу врага, я вижу врага, я сражаюсь. Отсюда боевое возбуждение и наслаждение от энергии схватки.
Поэтому только вперед. Пусть пули, мины , снаряды. Может быть, я умру, но умру, достигнув главную цель, а значит выполню задачу своей жизни. В этом моя судьба.
Предыдущая часть:
Продолжение: