Жизнь Аркадия Петровича была выверена до миллиметра, как схема сборки шведской мебели, которую он так обожал. Его утро начиналось не с кофе, а с ритуала. Первым делом – проверка барометра. Затем – взвешивание (ровно 72,3 кг, как и последние пять лет). Потом он варил две порции кофе в гейзерной кофеварке: одну себе, другую – своему фикусу по имени Роджер.
С Роджером у Аркадия Петровича были особые отношения. Он не просто поливал его и протирал листья. Он с ним разговаривал.
«Ну что, Роджер, – говорил он, поднося чашку с ароматным напитком к горшку, – чувствуешь? Атмосферное давление падает. К вечеру возможны осадки».
Роджер молчал. Он всегда молчал. Но в последнее время его молчание стало каким-то… многозначительным. Листья поникли, а один побег неестественно выгнулся в сторону окна, словно показывая на что-то. Вернее, на кого-то.
На соседний балкон.
Там жил новый сосед, некий Станислав, чья жизнь была полной противоположностью жизни Аркадия Петровича. Станислав был художник-абстракционист, носил балахоны невообразимых расцветок и имел привычку петь арии в семь утра. И он тоже разговаривал с растениями. Но делал это иначе.
«Цветик мой, ты – всплеск индиго на фоне серости бытия! Ты – воплощение хаотичной гармонии!» – кричал он своему кактусу, который, надо признать, цвёл так буйно, будто находился на постоянном допинге.
Аркадий Петрович фыркал. «Вульгарно, Роджер. И совершенно ненаучно».
Но однажды всё изменилось. Вернувшись с работы на час раньше (бухгалтерия закрылась на внеплановую проверку санузлов), Аркадий Петрович застал дома необычную тишину. И странный запах. Не его фирменный суп-пюре из брокколи, а что-то пряное, острое, почти… греховное.
Из кухни доносились приглушённые голоса.
— Ты уверена, что он не вернётся? – это был голос Станислава.
— Абсолютно! Он сегодня ведёт семинар «Синхронизация бухгалтерских отчётов с лунными циклами». До семи его не жди.
Аркадий Петрович замер. Сердце заколотилось, сбиваясь с привычного ритма в 68 ударов в минуту. Он прилип к косяку двери, как моль к свитеру.
И тут он увидел ЭТО. Его жена, Людмила, его строгая, прагматичная Людмила, стояла у плиты и… смеялась. А на сковороде с характерными подпалинами (её приданое) шипели и подпрыгивали два яйца. Но не просто яйца. Это была оргия вкуса. В них были замешаны помидоры, перец, зелень и что-то, отдававшее подозрительным блеском – похоже, бекон.
«Яичница по-деревенски, – прошептал Аркадий Петрович с ужасом. – Но… мы с ней договорились! Холестерин! Гармоничное питание!»
— Добавь ещё чесночку, – томно сказал Станислав, обнимая Людмилу за талию. – Пусть почувствуют, что мы живём!
Аркадий Петрович отшатнулся. Он был не просто оскорблён. Он был оскорблён как личность, как систематизатор, как человек, чей ужин всегда состоял из трёх компонентов, взвешенных до грамма. Он посмотрел на Роджера. Тот, предатель, стоял на кухне и, казалось, ловил каждую ароматную молекулу своими жадными листьями.
Нужны были доказательства. План созрел мгновенно.
На следующий день Аркадий Петрович объявил, что уезжает в командировку на конференцию «Бухгалтерский учёт в условиях зомби-апокалипсиса». Он театрально попрощался, загрузил в машину чемодан и уехал. А через два часа, переодевшись в запасной камуфляжный костюм (купленный когда-то для игры в пейнтбол), он прокрался в свой же подъезд и засел на лестничной клетке, вооружившись биноклем и диктофоном.
Его расчёт оправдался. Через час Станислав с гитарой и бутылкой чего-то подозрительного проследовал в его квартиру.
Аркадий Петрович, сердце которого стучало как отбойный молоток, начал операцию «Возмездие». Он прокрался на балкон, откуда через щель в шторах мог наблюдать за происходящим.
Людмила и Станислав сидели на кухне. Но они не целовались. Они… готовили.
— А теперь, Людочка, секретный ингредиент! – возвестил Станислав и щедро плеснул в салат вина.
— Стас, это же алкоголь! – ахнула Людмила, но в глазах у неё играли искорки.
— Это не алкоголь, это – душа виноградной лозы! Аркадий твой, прости, слишком правильный. Он как шкаф из ИКЕИ: надёжный, функциональный, но в нём нет тайны! В нём нет сюрприза!
В этот момент Аркадий Петрович, пытаясь лучше рассмотреть «секретный ингредиент», наступил на лейку Роджера. Раздался оглушительный грохот.
Дверь на балкон распахнулась. На пороге стояли Людмила и Станислав. Художник был в розовом фартуке с надписью «Художник – это не профессия, а диагноз», а в руке он сжимал поварской нож.
Наступила пауза. Аркадий Петрович, в камуфляже и с биноклем на шее, выглядел как очень неудачный шпион.
— Аркадий?! – выдавила Людмила. – Я думала, ты в Новосибирске!
— Я… я проверял атмосферное давление, – брякнул он первое, что пришло в голову. – На балконе… точнее.
Станислав опустил нож и рассмеялся.
— Браво! Настоящий перфоманс! «Муж в камуфляже, или Немая сцена на кухне»! Это гениально!
В итоге все трое оказались в гостиной. Неловкость висела в воздухе, как невыпущенный газ.
— Объясните, – тихо сказал Аркадий Петрович, сняв камуфляжную куртку. – Объясните всё.
Оказалось, что всё «предательство» заключалось в кулинарных мастер-классах. Людмила, уставшая от диет и правильного питания, тайно ходила к Станиславу учиться готовить «вкусную, живую еду». А яичница с беконом была её выпускным экзаменом.
— Ты бы просто сказала! – воскликнул Аркадий Петрович.
— А ты бы разрешил? – возразила Людмила. – Ты бы сказал: «Людмила, это иррационально. Давай лучше сварим ещё брокколи».
Аркадий Петрович посмотрел на Роджера. Фикус, казалось, смотрел на него с укором. Он вздохнул.
— Хорошо, – сказал он. – Предлагаю перемирие. И… я тоже хочу попробовать эту вашу яичницу. С чесноком.
В ту ночь на кухне Аркадия Петровича пахло грехом, и пахло восхитительно. Он, скрипя зубами, съел кусок пиццы «Четыре сыра», которую Станислав назвал «симфонией молочных жиров», и выпил глоток вина. Это было страшно. Это было неприлично. Это было… очень вкусно.
Станислав, оказалось, был не так уж плох. А Роджер, получив каплю вина «для настроения», распушил листья так, как не делал никогда.
Теперь по субботам в квартире Аркадия Петровича царит кулинарный хаос. Он до сих пор взвешивается по утрам, но теперь иногда позволяет себе на ужин кусочек неправильного пирога. А Роджер стоит на кухне и, кажется, ухмыляется. Ведь это он всё и начал, своим многозначительным побегом в сторону соседского балкона.