Я всегда считал, что знаю об алкоголе всё. Ну, или почти всё. В конце концов, я, как и большинство людей моей страны и моей генерации, с ним на «ты». В принципе, я пью всю жизнь. Стандартная схема — раз в неделю, может, чаще в отпуске, может, реже в аврал. Грамм 100-150 крепкого чего-нибудь за вечер, чтобы расслабиться, поговорить по душам, посмотреть кино. Бывало, конечно, и в компании «до ручки» нажирался — в молодости чаще, на днях рождениях. Но что такое настоящее, жесткое похмелье, я знаю слишком хорошо, чтобы им злоупотреблять. После таких встрясок организм мой восстает: смотрит на бутылку с брезгливостью, и недели две, как минимум, даже мыслей о спиртном нет. Отходишь, будто после гриппа.
Но мой знакомый Алексей Кимин — это нечто из разряда нерукотворных чудес. Ему 45. И ровно двадцать из них он живёт по графику, который мне не под силу не то что выдержать — даже осмыслить.
Его марафон стартует в пятницу вечером. Точный, как швейцарские часы. И продолжается до позднего воскресенья. А в понедельник утром он — чистый, выбритый, в наглаженной рубашке — уже на работе. Иногда, для остроты ощущений, он может «вставить» ещё и во вторник. Он никогда не пропустит ни одного праздника, ни одной веселой даты в календаре. А если у него отпуск… Боже, его отпуск — это эпичная поэма о русском человеке и его любви к спиртному.
Он пьет весь отпуск. Утром просыпается, и будто в нем включается два независимых мотора. Один — чтобы таскать бетон, месить раствор, класть кирпич, возить таскать какие нибудь телеги. Второй — чтобы опохмеляться. И он делает это одновременно! Работает с лопатой в одной руке и с какой-нибудь жидкостью для «поправки здоровья» — в другой. К полудню он еще в форме, к вечеру — уже «никакой». И так день за днем, все две недели.
Еще одна его суперспособность — пьяный телефонизм. Он обожает всем названивать. Терроризировать звонками, рассказывать небылицы, спорить о политике, вспоминать молодость. Голос сиплый, уверенный. И самое непонятное — с похмелья, в тот самый понедельник или среду, ты никогда не услышишь в его голосе страдания. Он либо действительно настолько крепок, что его внутренний химический завод перерабатывает всё без остатка, либо он виртуозно делает вид, что ему неплохо. Но двадцать лет притворяться? В это верится с трудом.
И вот я сижу после своих скромных ста грамм и ловлю себя на мысли: а кто из нас прав? Тот, кто, как я, знает свой лимит и слушает свой организм, скулящий наутро? Или Алексей, который два десятилетия напролом идет против всех законов биологии и здравого смысла, но при этом работает, строит и, со стороны глядя, жив-здоров?
Мой организм после перегрузки бунтует и заставляет себя беречь. Его — молча, безропотно, как вечный двигатель, перемалывает литры и годы. То ли организм у него титановый, то ли желание пить — больше, чем желание жить. И в этом феномене есть что-то одновременно пугающее и заставляющее снять шляпу. Но я бы на его месте носил ее всё же не снимая — вдруг этот многовековой запас прочности однажды просто иссякнет?