Глава 7
Уставшие, с охапкой вещей и с гастрономическими дарами ввалились в Генкину комнату. Пока он укладывал купленные вещи в свой гардероб, я сходил умылся и стал раскладывать съестное по тумбочкам, на сдвинутые табуретки. Бутылки стояли на полу, под ногами.
Мы разделись и как истинные сибариты пили, ели, валялись. Когда начало темнеть, свет не зажигали. В раскрытую форточку мирно журчал ночными звуками проспект. В этот вечер мы были больны воспоминаниями о нашем городе, словно были от него давно далеко. С тихой радостью вспоминали все эти годы, встречи, вечерние сумерки на проспекте. И мы свежими, сильными охотниками, выходили в полутемные джунгли улиц. Припоминались случаи с маленькими подробностями, с услаждающими душу маленькими открытиями. Семь лет тому назад в старых стиранных рубашках несмело переступили мы порог божественного обитания театрально-музыкального мира людей, который хоть и снисходительно, но по-доброму относился к нам. И мы были счастливы в этом муравейнике молодости, где все вокруг училось, мечтало, поступало, заканчивало, работало. Гена скромно, стеснительно, часто виновато моргал перед девушками ресницами. Но уже через полгода выработал в своем поведении манеру, этакого графа из советских кинофильмов. Он говорил к примеру:
— Леночка! Ты встречаешься с этим человеком?!
Она гордо подтверждала. Тогда он ужасался:
— Боже мой! Как ты неразборчива!
Это поражало девиц. И еще было у него всякого рода "примочек".
В этот вечер вспоминали о маленькой женщине, что молча прошла с мужчиной мимо нас, когда мы были около такси. Он знал эту историю, но видимо не до конца. Спросил:
— Что между вами произошло?
— Так, ничего. Просто кончился дефицит общения.
— Ну это-то куда ни шло. Она ухлопала троих моих сыновей, каждый раз переживая время абортов. И пол ребенка был узнаваем.
— И ты что — не знал?
— Нет. Она на несколько дней исчезала из поля зрения, потом появлялась, свежая, отдохнувшая, юная. Говорила — из командировки. После третьего случая я узнал, и мы разошлись.
— Убийца, — сказал Генка.
— А я соучастник. Когда я вижу ее, совесть моя рвется. Я как бы вижу в объеме ее с ними. Она просто немой укор мне.
Несколько раз он пытался завести разговор о Наде. Ему она очень нравилась. Но я уходил от этого, отвечая словами грузинской песенки «пей вино, и все пройдет…». Он говорил:
— Пей вино, и жизнь пройдет.
— Пусть пройдет, но не раньше назначенного времени.
И вообще, хватит о ней. Куда мы завтра идем? Что в театре?
— «Лебединое озеро»…
— Я уже много раз смотрел его. А в концертном зале?
— Вечер поэзии.
— Вот туда и идем. Там рыжий наш не будет упражняться?
— Не допустят. Завтра я чуть задержусь, приду к началу.
— Ладно.
Мы допили третью бутылку вина, и в комнате стало темно. Потихоньку спели нашу любимую песенку «Давно мы дома не были». Потом французскую, я не помню ее названия. Но там несколько раз повторялись слова «проходит жизнь…» И мы в беспечности своей, почти радостно, повторяли эти слова. «Проходит жизнь, проходит жизнь, как ветерок по полю ржи, проходит явь, проходит сон, любовь проходит, проходит все. И жизнь прошла, и жизнь прошла, и ничего нет впереди, все пустота, все пустота, не уходи, не уходи». Нам казалось, что молодость будет, будет и будет.