Эпиграф:
"Лучше сгореть дотла,чем угаснуть."- последние слова в предсмертной записке Курта Кобейна.
__________________
Я проглотила горсть разноцветных капсул, словно это были конфеты, и легла, ожидая, когда тишина поглотит шум в моей голове. Но инстинкт оказался сильнее разума. Тело взбунтовалось, и я, рыдая, уже стояла над унитазом, избавляясь от яда, которого так жаждала моя душа.
Когда я подняла голову, в зеркале на меня смотрело мое старое «я». С длинными черными волосами — теми самыми. С глазами, полными ужаса. Я ненавидела ту девушку. Она была слабой. Она позволила это сделать.
Ножницы в руке лежали холодно и уверенно. Первый срез был подобен первому вдоху. «С каждым пучком волос, падающим на пол, я срезала с себя кожу жертвы». Чёрные змеи моих страхов остались лежать на кафеле. Потом краска — едкая, химическая, пахнущая не болью, а очищением. В зеркале на меня смотрел незнакомец. Холодный. Решительный. Готовый.
_______________
Я вышла на улицу, и ветер впервые за долгое время ласково касался моей шеи. Я шла не просто так. Я шла по его следу, будто между нами была натянута струна, и моё сердце отбивало ритм его шагов.
Он вышел из бара, улыбаясь. Его улыбка вонзилась в меня острее любого ножа. Как он смел? Дышал? Радовался?
Его дом в лесу был таким же неприглядным, как и он сам. Он не успел издать ни звука. Удар — и его тело стало всего лишь грузом.
Привязала. Поставила капельницу. «Это была не любезность. Я не хотела смерти. Я хотела правосудия, отмеренного ложками его собственной боли».
Он очнулся. Его глаза, сначала мутные, потом дикие от ужаса, и этот хрип были музыкой для моих ушей.
—Кто ты? — прохрипел он, дёргаясь в ремнях.
Голос был тот самый.Тот, что звучал в моих кошмарах.
Я провела лезвием по его груди, оставляя алую линию. И в голове взорвалась бомба.
Вспышка.
Его тяжёлое дыхание.
Боль.
Я вздрогнула, но не отступила.
— Ты меня не узнал? — мой голос прозвучал чужим, спокойным. — А должно быть знакомо. Твоя боль... пахнет так же, как и моя тогда.
— Сумасшедшая стерва! Я тебя в жизни не видел!
Вспышка.
Удар по лицу.
Холодный пол и вонь какой-то заброшки.
Я провела лезвием снова,глубже. Он закричал.
— Молчи. Ты не имеешь права кричать. Ты отнял его у меня.
«Я собирала его боль, как долг, и каждый его стон был монетой, возвращающей мне мою душу».
Он бормотал что-то, молил, проклинал. Но я уже не слышала слов. Я слышала только хруст своего старого «я» под каблуком новой. Я заставила его смотреть мне в глаза, пока я вспоминала всё. До последней секунды.
...Я заставила его смотреть мне в глаза.
—Вспомни! — мой голос сорвался на крик. — Ты же любил повторять? Ну же, напомни мне!
Он мычал, захлебываясь собственной кровью. И тут в голову врезалось, ярче и больнее любого лезвия.
Вспышка.
Его потное, перекошенное лицо надо мной. Тяжёлое, свинское пыхтение, заполняющее всё пространство. Его пальцы, впивающиеся в мои бёдра, будто в кусок мяса.
— Нравится, сучка? А? Нравится?! — его голос, сиплый и торжествующий, звенел в ушах, смешиваясь с гулом в голове.
Я дёрнулась вперед, и лезвие вошло в его плечо с мокрым хрустом.
—ОТВЕЧАЙ! НРАВИЛОСЬ?! — закричала я ему в лицо, сама не узнавая свой голос, в котором плавились ярость и слезы той, прежней.
Он завыл.Долгим, животным воем. И этот звук был сладким нектаром. Я мучила его, и с каждым его криком из меня вытекала та девушка, что умерла в прошлом.
________________
Она стояла перед горящим домом, затягиваясь сигаретным дымом со странным спокойствием. В её глазах — теперь холодных и светлых — плясали отражения багрового пожара. Пламя лизало стены, пожирая прошлое вместе с его хозяином, который всё ещё был там, внутри.
Горящая крыша с грохотом рухнула, выбросив в ночное небо сноп искр. Она не моргнула. Она смотрела на огонь и видела в нём не его смерть, а кремацию себя прежней. Впервые за долгое время в её груди была не боль, а оглушающая тишина.
По щеке, оставляя чистый след, медленно скатилась единственная слеза.
"Сгорела. Свободна."