Геро Девлин сидела на деревенской каменной скамье около широкой лужайки, на одном колене она удерживала блокнот, а в ногах у нее, на расстеленном на траве коврике, играл ее шестимесячный сын Саймон.
Усиливающееся солнце выжгло утренний туман, и она была благодарна за те пятна тени, что отбрасывал растущий за ними раскидистый каштан. Воздух был сладким и чистым, наполненным пением птиц, и она обнаружила, что улыбается. В данный момент Саймон был увлечен игрой со своими пальчиками и радостно бормотал, глядя на эти очаровательные придатки, позволившие его матери свободно составлять план новой статьи, над которой она работала.
Она была урожденной мисс Геро Джарвис, дочерью Чарльза, лорда Джарвиса, безжалостного блистательного кузина Короля, признанной силы за спиной шаткой династии Гановеров. Ростом без малого в шесть футов, получившая образование, как правило, дававшееся лишь сыновьям, Геро была по-своему так же безжалостна, как и ее отец. Но ее радикальные философии были такого рода, что вызывали у Джарвиса приступы.
Не так давно она решила никогда не становиться чьей-либо женой и посвятить свою жизнь борьбе c грубой социальной несправедливостью, характерной их обществу. Случайное столкновение с неким привлекательным и опасным виконтом изменило ее отношение к браку. Но ее страстная преданность своему делу осталась непоколебимой.
В прошлом году она работала над своим специальным проектом по изучению лондонской бедноты. Сейчас, проводя лето в путешествиях между разрушенным поместьем Девлинов в Хэмпшире и различными усадьбами Джарвисов, ее заинтересовало влияние движения огораживаний на английскую бедноту. Она была сосредоточена на набрасывании вопросов исследования, когда заметила Девлина, приближающегося к ней, утреннее солнце ложилось на тонкие черты его лица глубоким золотым светом.
— Это не заняло много времени, — сказала она, когда он подошел ближе.
Он покачал головой.
— Боюсь, это только начало.
Ранее она чувствовала прилив беззаботной радости, исходившей от этого дня.
— Так значит, молодой сквайр был прав? Это убийство?
— Да.
— О Боже.
Он наклонился, чтобы поднять своего сына, угрюмые черты его лица расплылись в улыбке, когда Саймон взвизгнул от восторга. На мгновение он прижал ребенка к себе поближе. Затем взглянул на нее.
— Ты работаешь?
Это была одна из тех вещей, которые она любила в нем: он уважал ее труд. И он уважал ее саму – ее ум, ее таланты, ее мнение.
— Просто записываю идеи, - она закрыла блокнот, — А что?
— Мне нужна твоя помощь.
Эмма Чанс занимала угловую комнату с видом на разные стороны: на лужайку и на улицу. С низким потолком, стенами, оклеенными радостными цветочными обоями, комната была обставлена тяжелой, старомодной мебелью: дубовая кровать, застеленная голубым бельем, одинокое кресло, умывальник и ночной столик за резной ширмой, шкаф для одежды, такой древний, что казалось, мог бы быть здесь с основания гостиницы. В изножье кровати стоял новенький на вид чемодан и пара гобеленовых тапочек; легкий плащ с капюшоном и домашний халат висели на крючках возле двери.
Себастьян знал, что сделать это необходимо, но тем не менее он замер в нерешительности около двери в комнату. Ощущение вторжения в личное пространство было очень сильным, и мысль о том, что еще вчера Эмма Чанс покинула комнату, рассчитывая вернуться через несколько минут или, по крайней мере, часов, не помогала. Она и представить себе не могла, что какой-то незнакомец явится сюда после ее смерти, чтобы осмотреть ее самые личные вещи, проанализировать все в отчаянном поиске подсказок о том, кем именно она была и кто мог хотеть ее убить. И он был по-настоящему счастлив от того, что Геро смогла оставить Саймона с его няней, Клэр, и прийти сюда с ними. МакБрум был прав: в ее присутствии здесь то, что они делали, не казалось таким уж нарушением… хотя он признавал, что это могло быть простой попыткой успокоить собственную совесть.
— Как долго она планировала тут оставаться? — поинтересовалась Геро у сердитого владельца гостиницы, распахивая настежь двери шкафа.
Вместо того, чтобы зайти в комнату, мистер МакБрум стоял в холле, засунув руки в подмышки.
— Сказала, что ей нужна комната на неделю — может, чуть дольше.
— Она путешествовала не так уж много, — сказала Геро, изучив два запасных платья в шкафу; прочное серое платье для верховой езды, отделанное чёрной каймой, и простое чёрное утреннее платье. В нижних ящиках было две ночных рубашки, пара мягких кожаных туфель, чистое нижнее белье и несколько пар черных чулок.
— И? — спросил Себастьян. Это была еще одна причина, по которой он был рад, что Геро с ними: как женщина, она могла оценить вещи Эммы Чанс таким образом, которым он не смог бы никогда.
— Дорожное платье прекрасно сшито и выглядит довольно новым — как если бы его надевали только раз или два. Остальные вещи тоже хороши, за исключением черных чулков, они довольно поношенные. Утреннее платье — это старое муслиновое платье, которое она, вероятно, перекрасила в черный цвет, когда умер ее муж. Как долго, ты говоришь, она вдовствует?
— Шесть месяцев, — ответил Роулинс. Он стоял сразу за дверью, засунув руки в карманы пальто и сгорбив плечи. Он явно чувствовал себя неловко и не в своей тарелке, как и Себастьян.
— Как печально, — сказала Геро. Она прошлась, чтобы изучить множество предметов, разложенных на прикроватном столике и умывальнике: маленький вышитый шелком набор для шитья, который был открыт и содержал в себе изящные ножницы, наперсток, нитку и пуговицы; простой веер из дерева и шелка, расписанный цветущими розовыми розами; серебряная расческа и гребень; зубная щетка и зубной порошок; наполовину пустой бутылек с розовой водой; кусочек розового мыла…
— Она явно любила розы, — произнесла Геро, изучая изображенные в виде розового бутона инициалы на обратной стороне расчески. ЭЧ. — Она тоже новая.
— Как и чемодан, — сказал Себастьян. Он наблюдал, как жена переместилась в центр комнаты, затем нахмурилась и медленно повернулась. — В чем дело?
— Ты сказал, вы нашли спенсер, шляпу, перчатки, лежащие рядом с ней. А что насчет ридикюля?
Себастьян взглянул на Арчи Роулинса.
Оба мужчины покачали головами.
— Где же он тогда? — спросила Геро.
— Возможно, в чемодане, — предположил Сквайр, открывая крышку. Но чемодан был пуст, за исключением набора простых и угольных карандашей, маленькой коробочки с краской и альбома для рисования.
— А, - сказал Роулинс. – мне было интересно, где же это все.
Он положил альбом на покрывало и открыл его, перед ними предстал карандашный набросок мистера Мартина МакБрума, сгорбившегося над прилавком, его очки были сдвинуты на кончик носа, а подбородок был вздернут под тяжелым хмурым взглядом.
— Это же я, но почему! — сказал владелец гостиницы, подходя поближе. — Прекрасная работа. Вы не находите? — сказал он, оглядываясь на остальных.
— Согласен. Даже очень. – Себастьян перелистнул страницу. Следующий портрет был Арчи Роулинса, он смотрел широко раскрытыми глазами и был полон энтузиазма, но слегка не уверен в себе. Эмма Чанс была не просто искусна в своих работах, она обладала редким даром подмечать и передавать тонкие нюансы индивидуальности и характера.
— А это я, — сказал Роулинс с мягким, хриплым смешком. — Когда она успела? — он начал переворачивать страницу. — Смотрите, это викарий. А это Рубен Дики и …. — он остановился, его рука замерла при виде рисунка мужчины в полный рост.
Большинство остальных портретов были лишь набросками, как правило, изображающими голову и плечи, или, максимум, верх торса. Но этот был в полный рост, аккуратная отрисовка в угле мужчины, повернувшегося, как если бы он оглядывался на художника; вьющиеся темные волосы, низко постриженные на лбу, длинный и с легкой горбинкой нос, нежно очерченные губы и ямочка на подбородке были до боли знакомы.
— Святые небеса, — произнесла Геро. — Это Наполеон.