Ангелина Дорофеева — хрупкая женщина с мягкой улыбкой и добрыми глазами — в 28 лет вела занятия в коррекционной школе в Волжском. У неё были двое маленьких детей — сын и дочь. Но в середине февраля 2016-го её жизнь круто изменилась: она заметила Алексея, тихого восьмиклассника пятнадцати лет, с татуировками. Сначала это были разговоры о его рисунках прямо во время уроков, затем — переписка в соцсетях, где слова переплетались всё теснее. Постепенно сообщения переросли в фотографии, которые переступали черту, и начались тайные встречи в её квартире.
История вскрылась случайно: родители Алексея, открыв профиль сына, обнаружили цепочку интимных сообщений — доказательство отношений. Наталья Булычева, с тяжёлым комком в горле, обратилась в полицию. По Волгограду быстро разошлись слухи: учительница и ученик поддерживали связь около месяца с регулярными встречами. Позже Ангелина утверждала, что не знала точного возраста подростка, но продолжала отношения, объясняя это словами: «чувства не спрашивают паспорт».
Дело стало сенсацией: ток‑шоу и новости сыпались одно за другим. В мае 2016-го, после первого эфира «Пусть говорят», ангелинa оказалась в центре внимания — не аплодисментов, а сообщений от незнакомцев. Почта заполнялась письмами, в которых мужчины с разных концов страны выражали странный восторг и предложения. К двери её общежития приходили люди: кто‑то с букетом роз, кто‑то шептал, что это любовь. Деньги от интервью поступали — суммы доходили до десятков тысяч за выпуск. Беременность, о которой рассказывали передачи, прервали по медицинским показаниям; Ангелина переживала потерю и держала это как закрытую тайну. Следствие длилось: обвинения в половых сношениях с несовершеннолетним и развратных действиях завершились в июне приговором — два года условно и запрет работать с детьми на три года. С залом суда она вышла с опущенной головой — но в телефоне остались номера тех, кто обещал помочь.
Суд стал ареной для раскола общественного мнения. В зале появились петиции и мать, требовавшая защитить детей, и женщины, шлёпавшие поддержку, считая, что с Ангелиной обошлись несправедливо. Наталья Булычева смотрела решительно: она не жалела о своём шаге — это, по её словам, был урок для сына. Алексей молчал на допросах; друзья слышали, как он шептал, что это была его первая любовь, но теперь к нему все относятся иначе. Ангелина, покидая суд, произнесла подруге: «Два года условно — шанс, но школа для меня закрыта навсегда». Слава стихла, оставив пустоту вместо прежнего внимания.
После суда город стал теснее и неприветливее: судимость в графе «работа с детьми» превратила её в изгнанницу, соседи шептались. Чтобы как‑то выживать, она устроилась официанткой в кафе у рынка, надев фартук и учтивую улыбку, похожую на выученную роль. Гонорары от медиа закончились, поклонники остыли; подработки — мытьё окон, шитьё — лишь временно покрывали расходы. Подруга Светлана вспоминала встречи, когда Ангелина приходила бледная и истощённая, спрашивая о детях и скрывая внутреннюю пустоту. Она брала займы, но гордость мешала просить слишком часто — Волжский превратился в клетку.
Дети — пятилетний сын и трёхлетняя дочь — стали для неё и опорой, и болью. После скандала их отправили в Майкоп к бабушке в Адыгею; по подписке о невыезде Ангелина могла только звонить. Визиты превращались в испытание: долгие автобусные поездки, встречи у ворот, упрёки родственников, которые не пускали остаться. Она возвращалась в Волжский сломленной, с ощущением, что мир снова рушится. Разлука длилась месяцами; оставались только вечерние звонки и письма, написанные от руки.
В конце декабря, устав от скитаний и превозмогания, Ангелина села в «Ниссан Кашкай» друга по имени Магомед, который вёз её из Волжского в Волгоград. Было около четырёх утра; машина мчалась мимо огней ГЭС. На повороте, в темноте у столба, автомобиль вильнул и врезался. Ангелина, находившаяся на пассажирском сиденье, пострадала сильнее остальных. Врачи боролись за её жизнь сутки, но 29 декабря она умерла, так и не придя в сознание — без документов, обозначенная как «неустановленная женщина на вид 25 лет».