1.
Над майским кладбищем, малоухоженным, забывшем заботливые человеческие руки и скорбящие человеческие глаза, над могилами, где их-за буйной зеленой травы и мелких первоцветов не разобрать уже ни дат, ни имен, под озабоченное, а иногда победное щебетание сотен птиц, вдруг прорезался, и почти сразу стал главным, довлеющим серебряный звук тоскующей трубы.
Мелодия была рваной, то нежной, то гневной до судорог, но не прерывалась, текла и текла над зеленым морем, из которого рифами возникали серые плиты и ажурные пирамидки со звездами.
Труба отпевала, но и боролась за каждый новый день. День, когда, несмотря ни на что, жизнь продолжается и чудо возможно еще. Труба... Небо... Зеленое майское буйство. И слезы. Человеческие слезы. И снова тревожный пафос трубы.
2.
Он помнил, как увидел ее в первый раз. Это было словно постижение высшего, для которого ты созревал, и, наконец созрел. Андрею было двенадцать. Он шел в музыкальную школу, нес трубу в чехле и папку с нотами, а она стояла в проходном дворе возле своего под"езда, разговаривала с подругой.
Он взглянул на нее мельком, и вся дальнейшая его жизнь была определена. Не было больше вариантов будущего. Все, что наступит завтра, послезавтра - было подчинено ей.
А она стояла, не видя его, глупо застывшего с нотной папкой своей, забывшего куда он шел и зачем. Хотя ей было всего двенадцать, как и Андрею, но это была уже маленькая женщина. Не голенастая, неуклюжая, как большинство ее сверстниц, а вполне себе оформившаяся, хотя и растущая еще, женщина.
Короткий домашний халатик, нерасчесанные волосы темно русой гривой, длинные ноги, не ноги, а сердечный приступ, морской волны глаза и капризные губы.
Все это Андрей вобрал в себя с единого взгляда. И навсегда осталось это в памяти.
Только года через два узнал он, что зовут ее Инга. Имя это немецко польское тонкой иглой вошло в плоть его повседневности и осталось там, тревожаще, незаживающе.
3.
Уже и закончив музыкальную, не мог он пройти мимо ингиного двора.
Пару раз его там били. Андрей парень был не слабый, высокий, на батана мало смахивал, но драться не умел и не любил. Да и били его толпой, правда упавшего не пинали. С соседним двором войны не было, а Андрею доставалось просто за то, что забрел не туда, смотрел не в ту сторону, не в те окна заглядывал, ну и за музыкальную школу - отдельно. Это всегда бесит.
Мать, промывая ссадины и кровоподтеки, вздыхала, приговаривала, что был бы добрый отец...
Отец бросил их, когда Андрею было десять. Уехал с новой женой строить новый город в Заполярье. Он предлагал матери, но та отказалась наотрез. Видно ценил отец дело свое выше семьи. Видел его Андрей редко, но уважал. Знал по фотографиям - город он выстроил красивый.
Отцом гордился, а мать любил. Любил сильно, и как-то тихо, нежно. Любил смотреть на руки ее, на улыбку. Они в общем хорошо жили вдвоем. Дружно. Мать инженерила в проектном, Андрей учился.
А главное - у него была труба. Словно еще один орган восприятия мира. И еще один способ общения с ним. Учась в музыкальной. Он начал адаптировать для трубы классические пьесы. Джаз не привлекал его иноземностью своей, кабацкастью. Но вот Шуберт, Чайковский, и, даже Моцарт...
Андрей и отучился-то в консерватории всего год. Потом повестка из военкомата. А после армии учиться некогда уже было, нужно было работать, выживать.
4.
Армию Андрей вспоминать не любил, хотя и служил в полковом оркестре, дедовщины не пробовал, но вся обстановка разваливающейся, разворованной армии, где голодный солдат был не исключением, а правилом, а офицеры пили все, вплоть до одеколона "Северное сияние", вызывала в памяти Андрея лишь омерзение. Если бы не письма... Писала мать. Писала соседка Саша, девчонка, жившая двумя этажами ниже, в четырехкомнатной. Отец ее был ученым, то-ли физик, то ли химик, но что-то оборонное. Саша с Андреем дружили с детства.
Саша хорошо рисовала. Карандаш для нее был тем же, чем для Андрея труба, и он понимал, ценил это. Письма Саши были простые и о простом, часто находил Андрей в них рисунки - родной двор, улицы, люди. Рисунки дополняли незамысловатые слова. Придавали им теплоту.
Саша была невысокой, Андрею по плечо где-то. Фигура стройная, почти мальчиковая. Волосы темные стригла она коротко, и серьезно смотрели из-под челки карие глаза, раскосые немного, бабушка Сашина была татаркой. Очень красили ее точеный прямой носик, припухшие яркие губы, подбородок твердый. И руки, тонкие, красивые, особенно, когда держала Саша карандаш или кисть.
С Сашей было легко дружить. И она была легкая, как пух, как дыхание. Хотя и младше его на два года, но в чем-то мудрее. Одни книги они читали, одну музыку слушали. Рисунки сашины любил Андрей, несколько карандашных набросков висело у него в комнате.
А то, что смотрела на него Саша часто не по-дружески, по другому смотрела, не замечал он, вернее не хотел замечать.
5.
Андрей работал в кабаках, благо повылезало их, как сморчков по весне. Труба была не особо востребована, но он освоил аккордеон, на гитаре же играл сколько себя помнил. Пытался что-то делать на саксе, но после трубы звук его показался Андрею пошловатым, ненатуральным. В общем не бедствовал. Им с матерью, которую сократили из полуразогнанного проектного, хватало.
Часто по утрам, или днем, до вечерней работы уезжал Андрей на электричке за несколько остановок от города, находил там березовые околки, перелески подальше от дач, и играл. Звук трубы на природе был чистым и глубоким. В это время он начал сочинять.
Конечно первое, что пришло к нему как-то в сентябрьской роще, это мелодия Инги. Была в музыке гордость и печаль, и, как ни странно, надежда. Выстраивая ее, играя то так, то этак, чувствовал Андрей - чего-то не хватало, все же. Слишком поверхностно, легко слишком.
Ничего он не видел за своей любовью, за музыкой своей.
Плачет Саша. Сидит у зеркала и плачет. Лежит перед ней рисунок : счастливая она идет по лугу, раздвигая коленями теплую полуденную траву, рука ее уходит за обрез рисунка и там где-то держит ее руку в своей кто? Андрей, конечно. Вот и округлый краешек трубы виден выше Сашиной головы. Они идут, взявшись за руки, и Андрей играет что-то. Хотя, одной рукой... Да не важно это, важно что плачет Саша. Плачет перед зеркалом. И думает : неужели ж я так нехороша? И слезы, слезы падают на рисунок, оставляя размытые островки на черно-белом мире Сашиной мечты.
6.
Однажды Андрей вернулся домой под утро уже. Кабак на ночь сняла очередная братва. И играли почти всю ночь, не переставая. Да и выпить пришлось, чего он не любил во время работы. Заплатили, правда, не скупясь.
Пришел Андрей сытый, пьяный, какой там завтрак, так и рухнул на диван. Лежал, ворочался, а заснуть не мог. Часа через полтора поднялся, собрался, взял трубу, поехал на вокзал.
А вот в электричке задремал, проспал знакомую остановку и вышел неизвестно где. Но лес подходил к самой станции и в глубину его вела малонабитая тропа.
Решил Андрей забраться поглубже, где точно нет ни грибников, ни ягодников, и , следуя изгибам тропы, вдруг вышел к небольшому озеру. Маленький песчаный пляжик, осока, камыши. Неправильный овал тихой воды лежал под солнцем, как брошенный лоскут неба.
Андрей выкупался и стало ему чисто и спокойно. Ушла мутная кабацкая ночь. Чуть отойдя от берега в тень ближайших деревьев, он сел на траву и достал трубу.
Играл он долго. И сам чувствовал, что хорошо. Но в мелодии Инги опять чувствовал отсутствие чего-то важного, главного.
А потом жаркое летнее солнце, недосып, усталость взяли свое. Андрей уснул там же под деревом. И проснулся ночью уже, когда заметно посвежело.
Никогда еще Андрей, сугубо городской человек, не видел лесного озера ночью. Это было как молитва. Что-то двигалось, шуршало чуть слышно под кустами, под деревьями, ночные птицы изредка подавали голоса, а перед Андреем лежало глубокое небо, черно синее, украшенное крупными звездами.
Вот плеснула рыба и пошли круги, звезды задрожали, как будто двинулись к берегам. И Андрей вдруг увидел и понял как расширяется вселенная. И зачем. Только словами он этого сказать не мог, а вот мелодия пришла сама, глубокая, сильная, наполненная жизнью миллиардов светил, двигающихся центробежно. Но и немного тоскливая мелодия, потому что отдалялись звезды друг от друга, терялись, уплывали.
Утром, когда на первой электричке вернулся домой, поспал, почувствовал, что мелодия озера устоялась в нем. И сыграл. И получилось. Но это было как дополнение, фон. Не хватало главной темы.
7.
А в соседний двор ходить смысла не было уже. Инга не жила там больше. Зато ежедневно, включив ящик, можно было видеть ее на экране. По местному ТВ вела она прогноз погоды. Как она туда попала Андрей знать не хотел, и не думал об этом.
А Саша с родителями уезжала в Германию. Отцу ее предложили читать лекции в каком-то университете. Саша в последнее время стала чаще заходить к Андрею, вроде бы и без особой надобности, просто так. Рисунки новые показывала.
А дня за три до от"езда принесла она странный такой рисунок. Андрей сначала не понял - что это? Потом сообразил, их двор, только нарисован неправильно, как будто с крыши соседнего дома и под необычным углом.
- Интересный ракурс. Ка это у тебя получилось?
- Получилось вот... Это тебе.
Андрей перевернул рисунок. На обороте было написано острым размашистым почерком Саши : " Душу оставляю здесь".
Уехала Саша.
А через пару дней утром на широкий карниз в комнате Андрея села ворона, серая, аккуратная какая-то, словно причесанная. Походила вприскочку по карнизу, заглянула в комнату искоса, и постучала негромко клювом по раме. Андрей сходил на кухню, принес ей кусок хлеба, открыл форточку, бросил на карниз. Ворона принялась клевать хлеб, придерживая его когтистой лапой. Ела не торопясь, и, на удивление, аккуратно. Такое создавалось впечатление, что ножом и вилкой. Андрей смотрел на нее недолго, дела были.
Как только вышел он из комнаты, ворона подхватила остатки хлеба и улетела.
8.
Как-то сидел он в кафетерии напротив телестудии, пил вторую чашку жидкого кофе, сидел, сам себе не признаваясь - зачем.
Но вот под"ехала машина. Вышел водитель, открыл ей дверь. Андрей машинально обняв ладонями чашку, словно согревая их, смотрел, вбирал в себя каждое движение Инги, каждый жест, поворот головы, походку. Запоминал жадно, когда еще придется...
. Стеклянные двери студии распахнулись, закрылись. Андрей посидел еще с закрытыми глазами, вышел в вечер сырой, осенний, побрел домой.
Телекарьера Инги закончилась неожиданно. Где-то перед выборами мэр решил открыть очередной городской сквер. Вернее сквер был и до него, но он распорядился высадить на черных еще после зимы газонах полтора десятка чахлых березовых саженцев. Это послужило поводом для праздника и интервью.
Инга, как представитель местного телевидения, должна была вручить мэру цветы и рассказать народу о погоде, которая обещала быть хорошей, чтобы не повредить мэрским саженцам.
Подарив цветы, Инга взяла микрофон, улыбнулась, поправила прическу. И в этот момент серая тень метнулась сверху.
Ворона пала на мэра, как бомба с мессера. Выбила букет, больно хлопнула крылом по лысине, слегка расцарапав щеку, и напоследок наградила его тяжелой плюхой вороньего помета, раскрасившего щеку и подбородок главы города в черно-белое.
После чего благополучно улетела. Охранник, стоявший за левым плечом градоначальника, мгновенно выхватил пистолет из наплечной кобуры, но, растерянно оглянувшись, понял, что стрелять не в кого. Народ вокруг прятал глаза, переминаясь с ноги на ногу. Тишину нарушил громкий смех. Смеялась Инга. Держа микрофон в опущенной руке, закинув красивую голову, Инга смеялась громко и заразительно. Начались улыбки и перешёптывания, кто-то ухмыльнулся пошире.
И тут стало заметно, что мэр далеко уже не молод, и вряд ли здоров. В глазах его угадывалось загнанное что-то. Повернувшись спиной к народу, махнув рукой, и чуть шаркая ногами, пошел он к машине, на ходу платком вытирая лицо.
Ингу с ТВ попросили, не простили ей смеха, тем более что после скандала этого и спонсор ее спонсором быть перестал.
9.
Была майская теплая ночь. Андрей лежал на диване, дремал. Окно было открыто. В нагретую за день комнату, входила прохлада.
Шорох крыльев. Андрей открыл глаза. На карнизе сидела ворона.
По-хозяйски, вперевалку перебралась она на подоконник, посмотрела на него хитрым глазом, наклонив голову. Андрею показалось, что ворона бормочет что-то еле слышно. Вот она перелетела на стол, где лежала труба в футляре. Походила по столу, качая головой, и тут Андрей отчетливо услышал как картавит она тихонько : " Сидит ворон на дубу, дует ворон во трубу.. " Ворона клювом, иногда помогая и лапой, принялась открывать футляр. Андрей хотел подняться, шугануть ее, и не смог, лежал, как приклеенный. Понял - спит.
А ворона открыла футляр, и, обхватив клювом мундштук, вдруг извлекла из трубы странную, грустную мелодию. Всего четыре ноты. И еще раз повторила, и еще. Словно для того, чтобы он лучше запомнил.
Утром футляр с трубой стоял открытый, инструмент был наполовину вытащен из него, хотя Андрей точно закрывал с вечера.
Но мелодию воронью он не забыл. Забилась она в какой-то темный закоулок души его, и осталась там до поры.
10.
Когда позвонил Сергей Иванович, и сообщил, что есть шабашка, и труба нужна, Андрей знал уже кого они будут хоронить. Для кого труба его медленно подымет над кладбищем звуки похоронного. В городе говорили об этом.
Третьего дня расстреляли машину " афганца", с которым Инга жила в последнее время. Афганец схватил четыре пули, но выжил, лежал себе в больнице в состоянии средней тяжести. А Инге хватило одного попадания - в сердце. ( А что, у нее сердце было? - комментировал какой-то остряк с телестудии.)
Сергей Иванович по телефону говорил, между тем, что похороны будут по высшему, и башляют хорошо. Но Андрей понял про себя, что пошел бы в любом случае. Он должен был проститься.
Народу было средне, "пазик", впрочем, был полон, во втором ехал оркестр. Гроб шел отдельно в черном катафалке. И тогда увидел Андрей впервые мать Инги. Почему-то в брючном костюме черном, в траурной косынке на обесцвеченных волосах, но увидел мельком, и сразу забыл о ней. Ни на чем он не мог сосредоточиться, и играл не думая, на автомате.
Множество ворон сидело на чуть тронутых первой зеленью тополях, переговаривались, перепрыгивали с ветки на ветку. А одна вдруг подлетела ближе и стала кружить над распахнутой могилой, над гробом, над играющими музыкантами.
Сделав несколько кругов, ворона не вернулась к тополям, полетела в сторону города, сильными крыльями отталкивая весенний воздух.
Возле могилы гроб открыли для прощания. Из-за спины, широких плеч в дорогих пиджаках, сквозь покашливание, перешептывание Андрей в последний раз взглянул на лицо ее, и в смерти красивое, но уже не здешнее, ледяное. Когда опускали гроб, Андрей играл и плакал. Тихо плакал, незаметно для всех.
Могилу засыпали, народ повалил с кладбища к автобусу. К музыкантам подошел распорядитель - серьезный парень в сером костюме с черной повязкой на рукаве. Рассчитался. Добавил даже. Потом вытащил из дипломата пару пузырей и пластмассовые стаканчики:
- Мужики, без обид, автобус ваш крякнул. Сейчас людей отвезем, и я этот за вами отправлю, а пока подождите тут. Помяните, что ли.
Дядя Вася-тарелочник, как старший принял деньги, водку, сказал :
- Хорошо. Побыстрее бы.
- Постараемся,- парень махнул рукой и пошел, петляя между могил.
Отошли подальше от главной аллеи, но не слишком, чтобы не проворонить автобус. Сели возле чьего-то неухоженного холмика. У запасливого Сергея Ивановича в кармане обнаружились два домашних пирожка с капустой. Выпили по маленькой, покурили.
Андрей не курил, пирожок тоже не лез в горло.Первый раз в жизни захотелось ему напиться, захлебнуться водкой, чтобы в голове было пусто и гулко. Выпили еще.
И после третьей, захмелевший уже Андрей, достал трубу. Встал, пошире расставив ноги, по колено в майской траве, поднес к губам инструмент. Кто-то пытался дернуть его за куртку, посадить обратно, но дядя Вася шикнул : " Не лезь. Дай послушать. "
Андрей заиграл мелодию Инги, но что-то новое, экспромтом вплеталось в нее здесь, на кладбище. И пока он играл, подпившие музыканты смотрели только на него, забыв даже про водку. А когда последняя тающая нота затихла в зелени кладбища, дядя Вася-тарелочник поднял вверх указательный палец, сказал тихо : " Солист", и выпил. И все выпили, кроме Андрея.
От ворот засигналил автобус.
11.
После похорон Инги Андрей прожил в обыденной суете еще дня три, словно по инерции, а потом как-то под утро пришёл с работы, лег на диван, рядом на стул положил футляр с трубой, есть не стал, и не вставал до вечера. Лежал, в потолок смотрел, задремывал иногда. Ничего не снилось.
На работу вечером не пошел. Мать вызвала скорую. Приехал небритый, замотанный врач в мятом халате. Осмотрел Андрея, сказал : "Нормально все", и намекнул на ложный вызов. Но мать Андрея напоила его чаем со сливовым вареньем, врач оттаял. И к слову заметил, что лекарств у него все равно никаких. Только у водителя в машине аптечка, да и там: бинт, жгут, зеленка, нашатырь.
Напоследок посоветовал больше гулять, дышать воздухом. Ушел. Андрей лежал.
Давешняя ворона приземлилась на карниз, сквозь стекло долго разглядывала Андрея, потом сорвалась, расправив темные крылья, вздохнула по-вороньему тяжело и взяла курс на Запад.
Она не торопилась, распределяла силы, лететь ей предстояло далеко, за тысячи километров, пересекая три границы и несколько облачных фронтов. Погода оставляла желать. Но выбора не было.
Равномерно и сильно работая крыльями, сверяясь с компасом в голове, ворона летела...
12.
Андрей лежал четвертый день. Окно было открыто. Там начиналось лето. Труба лежала на стуле возле дивана, и он, время от времени гладил футляр рукой. В голове было по прежнему пусто. Даже музыки не было никакой. И не хотелось ничего. За эти дни выпил он пару стаканов молока, да еле-еле впихнул в себя кусок хлеба. Лежал и лежал.
В какой-то момент на стуле вместо трубы вдруг оказалась Саша. Серьезная, нахмуренная, незнакомая, в красивой серой блузке.
- Ты приехала?
- Прилетела. Я насовсем.
- Почему?
- Не могу я там. Отец с мамой привыкли вроде, а я не могу. Понимаешь, кругом немцы, немцы, куда не пойдешь, везде они.
Андрей улыбнулся, вспомнив чеховский рассказ.
- И еще они все такие серьезные, так подробно и важно между собой обсуждают что-то. А прислушаешься - чаще всего говорят о том как копейку лишнюю с"экономить. Тошно, понимаешь, я даже не рисовала почти. Маслом писала немножко, да и то не людей, дома, деревья , птиц. Я покажу потом.
- Конечно. Ну, у нас сейчас тоже не сахар.
- Зато "у нас", да я думаю наладится все, хорошо все будет.
В это время в окно влетела знакомая ворона и села Саше на плечо.
- А, так это твоя.
- Что моя?
- Твоя ворона.
Саша не поняла, с тревогой посмотрела на Андрея, на его похудевшее лицо.
- Что ты, Андрей? - под его взглядом она машинально поправила волосы, и рука ее прошла сквозь птицу, и как сквозь воздух.
Андрей прикрыл глаза и услышал хлопанье крыльев, глянул из-под век - ворона поднялась под потолок, сделала круг по комнате, и, не долетев до окна, пропала, растаяла.
Потихоньку, голова кружилась немного, Андрей поднялся, сел, попросил:
- Дай трубу, я тебе сейчас одну штуку покажу.
Он так и заиграл сидя, не уверен был, что ноги будут держать.
Четыре вороньих ноты ложились на мелодию вселенной, мелодию озера, усиливая ее. И снова те же четыре ноты, и снова.
Саша слушала. Он видел краем глаза ее серьезный взгляд и чуть приоткрытые губы. Они вместе были в этой музыке. Впервые вместе.
Мать Андрея, сидя в кухне у стола, тоже услышала трубу, и прошептала :"Слава Богу". Включила газ, поставила на него чайник, подумав немного, на другую конфорку сунула сковородку с котлетами. И снова: " Слава Богу".
А труба уже замолчала. И Саша сидела рядом с Андреем на диване, держа его за руку, но не решаясь еще головой прислониться к его плечу.
У первенца их не было музыкального слуха, и способностей к рисованию не было. Но он часто и подолгу глядел в небо. А когда видел птиц, маленькое лицо его озаряла светлая улыбка.