"Мы, кажется, идём по следам империй, разучившихся нападать: они сами делаются объектом нападений с окончательною формулою «раздела».
"Как случилось, что до сих пор правительство не справилось с бунтом, терзающим страну почти полстолетия?"
"Суд государственный, как это ни страшно сказать, уже во многих отношениях потерял способность защищать население от преступников, а начинает защищать преступников от народного самосуда".
"Безотчётно стали думать, что в борьбе достаточно одной обороны, а что нападение всегда грех даже в случае самозащиты. Но эта точка зрения составляет уже отказ от высшей государственной культуры и возвращение к варварству. В науке побеждать основная аксиома гласит, что лучшею обороной служит нападение".
18 октября 1911г.
Запросы в Г. Думе по поводу киевской охраны производят впечатление отвода глаз (чуть больше месяца назад в Киеве был убит премьер-министр П.А.Столыпин - Ред). Почти все партии спрашивают с яростью, «известно ли правительству» то, что последнему превосходно известно, и спрашивают о сравнительно мелком,—хотя и трагическом,—упущении, о неисправностях политической полиции.
Мне кажется, в данном случае возможен был бы гораздо более важный запрос: известно ли правительству, что революция продолжается, и что она руководится и исполняется по преимуществу еврейством? Если это известно, то что делает правительство, чтобы положить конец этому опасному и позорному для великого государства злу?
Исполнение над благородным П.А.Столыпиным революционного приговора, давно произнесённого, поразило русское общество и всколыхнуло чувства неподдельной скорби. Вся национальная Россия ощутила острую боль этого удара, направленного как бы в её сердце.
Но, по-видимому, именно эта боль заставила несколько растеряться общественное сознание. Как дети, что колотят вещь, о которую ушиблись, мы всё ещё неспособны отвести глаз от момента преступления и поискать его действительного, более отдалённого источника. Политическая охрана оказалась безобразной, и весь гнев общественный выливается на охрану.
Но позвольте, господа! Охрана безобразна, это точно, но гораздо безобразнее то явление, от которого приходится охраняться. Если волк утащил овцу из-под носа задремавшего сторожа, то смешно же думать, что вся беда в плохом стороже. Основная беда в волках, которые истребили, но остаются неистреблёнными.
Холера унесла больного по недосмотру сиделки. Ищите хорошую сиделку, но основная беда всё-таки в холере.
Пожар по оплошности кого-нибудь из жильцов истребил дом. Неосторожное обращение с огнём вещь скверная, но основное зло—в сгораемости зданий, в такой их постройке, при которой пожары неминуемы.
Я ни на одно мгновение не подумаю стать на защиту нашей политической охраны, но согласен с теми депутатами, которые советовали подождать с запросом до окончания ревизии сенатора Трусевича.
ФОТО Максимилиа́н Ива́нович Трусе́вич (1863 — не ранее 1937) — русский государственный деятель, директор Департамента полиции, сенатор.
Ведь прежде, чем ставить обвинение, нужен обвиняемый,—необходимо дать следственной власти выяснить вероятного виновного. Может быть, виноват и в самом деле один Кулябко, а может быть, и он добросовестно заблуждался. Возможно, что столь же добросовестно заблуждались Веригин, Спиридович и Курлов, ибо два последних—заслуженные люди, не раз рисковавшие своей жизнью в кипучем бою с революционерами.
Сенаторское следствие может придти, конечно, и к обратному заключению, т.е. уличить всех названных лиц и многих иных в таком предательстве, о котором сказать страшно.
К каким бы выводам, однако, ни пришло следствие сенатора Трусевича, даже оно ещё не есть материал для запроса, ибо за следствием должен идти суд, борьба обвинения с защитой.
Только правильно поставленный судебный приговор, прошедший все инстанции, может дать точный диагноз охраны, но тогда делать запрос правительству, известен ли ему этот приговор, будет несколько наивно. Тогда законодательным палатам пришлось бы выступить не с запросом, а с законопроектом о реформе охраны.
По очень многим случайным данным, опубликованным неофициально, наша политическая охрана ниже всякой критики, однако критика её возможна только судебная. По самой природе своей законодательная власть есть критическая в отношении явлений, а не фактов; для критики последних установлен суд. Законодательные палаты имеют право и долг настаивать, чтобы никакие преступления, и в том числе политической полиции, не оставались без судебного расследования.
Если суд раскроет организацию преступлений чиновниками охраны (азефами разного рода), то долг парламента потребовать от правительства исполнения закона, или, если закон плох,—перемены его. Но всё это, повторяю, несмотря на чрезвычайную свою важность, вопрос второстепенный. Следует спешить с судебным расследованием, но нельзя спешить с выводами, пока ещё нет материала для них.
Первостепенный и неотложный вопрос другой: как случилось, что до сих пор правительство не справилось с бунтом, терзающим страну почти полстолетия? Политическая полиция есть только частность этого вопроса. Всякая охрана есть по существу своему лишь оборона. Предупреждая доводы в пользу этой мысли, позволю себе спросить: не потому ли революция до сих пор держится у нас, что правительство ведёт с нею только оборонительную войну?
Представьте, что в малярийной местности все меры заключались бы в том, чтобы убивать малярийного комара, как только он вас укусит. Заметной пользы от такого метода борьбы не вышло бы, ибо взамен убитого комара малярийная местность вышлет тысячи и миллионы других.
Гораздо целесообразнее приёмом хинина и других специфических средств бороться с семенами, посеянными комаром в вашей крови.
Но ещё целесообразнее радикальный способ, к которому прибегают культурные народы: очистка самой местности от стоячих вод, истребление не комаров, а условий, при которых они водятся.
В той политической лихорадке, которая треплет наше образованное общество по крайней мере полвека и захватывает теперь народ, у нас не идут дальше деревенского по простоте: увидали политического комара и выпихнули его, или ещё лучше—смахнули его куда-нибудь в Вологодскую или в Архангельскую губернию.
У нас на юге плодородные поля нередко опустошаются саранчой. Деревня не знает иных способов бороться с этим бедствием, как «пугать» саранчу, бить в сковороды и заслоны, жечь солому, отбиваться палками и т.д. В наилучшем случае саранча перелетает с озимого поля на яровое.
Гораздо целесообразнее окапывать поля канавами и истреблять заложенные саранчой личинки.
Но самым действительным средством считается истребление тех гнёзд саранчи, которые издревле высылают это вредное насекомое.
Припомните безплодную и плачевную историю борьбы нашей власти с мятежными движениями. Вы увидите, что её способы не слишком отличаются от простонародных, а часто и уступают им.
В любой деревне, терроризируемой конокрадами и поджигателями, вам скажут:
«Мы с этим горем справились бы, если бы начальство не мешало. Мы знаем злодеев, они живут промеж нас. Разреши начальство, мы бы их утихомирили, так вишь, нельзя: «самосуд», говорят. Пальцем не смей тронуть разбойника, а представь его начальству, да представь свидетелей,—вот мы тогда и обсудим. А как разбойника представить, если он бежит или отбивается? И как доставить свидетелей поджога или утопки лошади... если их нет? Воровские дела делаются тайком в потёмках. А и те, кто словит злодея и поймает с поличным, разве они пойдут свидетелями в казённый суд? Ведь суд нынешний такой, что и душегуба оправдывает. А не то засадит вора на полгода в тюрьму и выпустит на ту же деревню».
Суд государственный, как это ни страшно сказать, уже во многих отношениях потерял способность защищать население от преступников, а начинает защищать преступников от народного самосуда.
Слов нет: самосуд—варварская самозащита, но всё же хоть какая ни на есть защита; между тем теперь государственная власть помещает злодеев в хорошо натопленные и освещённые тюрьмы с хорошей кухней, как бы с единственной целью оберечь арестантов от народной мести и затем выпустить их для дальнейших подвигов.
Нечто очень сходное идёт у нас и в тактике борьбы с революцией.
Самому населению отлично известно, что возбудителями бунта являются по преимуществу Евреи, но правительство строго оберегает Евреев от тех грубых средств, которые народу единственно доступны. Правительственный лозунг: «обороняйтесь, но не нападайте». Но этот лозунг действителен лишь при одном условии, если роль нападения остаётся за самим правительством. Если же оно и само ограничивается обороной, то ставит и себя, и нацию в условия хронического поражения.
С тех пор, как Россия перестала быть военной державой,—а это случилось у нас в половине прошлого столетия, - государственность наша потеряла боевые инстинкты, психологию победоносной расы. Постепенно правящий класс перестроился на мирные настроения, буржуазные по существу. Безотчётно стали думать, что в борьбе достаточно одной обороны, а что нападение всегда грех даже в случае самозащиты.
Но эта точка зрения составляет уже отказ от высшей государственной культуры и возвращение к варварству. В науке побеждать основная аксиома гласит, что лучшею обороной служит нападение.
Государство отказывается от побед и подписывает свой смертный приговор, если в борьбе за существование ограничивается только обороной.
Как с неприятелем, так и с революционерами, победителем является тот, кто удерживает за собой инициативу борьбы, т.е. свободу нападения.
Если вы ждёте неприятельского удара, то непременно и дождётесь его, но в момент, наиболее благоприятный для противника и наименее выгодный для вас. Ожидая своей очереди, чтобы парировать удар, вы получаете иногда такую затрещину, что валитесь с ног, и все ваши хитрые расчёты шлёпаются вместе с вами. За примерами недалеко ходить.
Если бы учёнейший теоретик А.Н.Куропаткин не брал образцом своей стратегии отступление десяти тысяч Греков, воспетых Ксенофонтом, отступление Кутузова и пр., а попросту, без затей, начал бы бить высаживавшиеся отряды Японцев, то богиня Победы, может быть, не сконфузилась бы и не отлетела бы от некогда любимых ею знамён.
Великое дело—хотеть войны. Нападающий всегда кажется одержимым страстью. Обороняющийся всегда менее одушевлён и в движущей силе своей как бы подорван. Вот почему общий секрет великих полководцев заключался в безстрашии нападения и в неутомимости погони. Смелым поистине «Бог владеет».
К глубокому сожалению, старая смелость народная, воспитанная ещё в эпоху Москвы, начинает иссякать на верхах нашей бюрократии, наполовину инородческой. И против внешних, и против внутренних врагов у нас предпочитают политику пассивного сопротивления. А она по самой природе своей ведёт лишь от поражения к поражению. Блистательное столетие Петра Великого и Суворова сменилось веком колебаний и сомнений, а сейчас мы, кажется, идём по следам империй, разучившихся нападать: они сами делаются объектом нападений с окончательною формулою «раздела».
В убийстве П.А.Столыпина не то самое ужасное, что он убит. Все мы смертны, и лучше уж пасть смертью храбрых, чем от какого-нибудь аппендицита, который свалил на днях героического генерала Струкова.
Вовсе не то самое ужасное, что какой-то Кулябко, желавший выслужиться, перехитрив самого чёрта, слишком зарвался в подпольной тактике обороны.
(Кулябко Н.Н. (1873–1920) – с 1897 г. помощник пристава московской полиции; в 1907–1911 гг. начальник Киевского охранного отделения, подполковник. После убийства Столыпина устранен от должности. В связи с обнаружением растраты казенных сумм был предан суду, приговорен к тюремному заключению. Затем проживал в Киеве, работая агентом по продаже швейных машинок. - Ред.).
И не то ужасно, что племя Иуды выслало вслед за Азефом ещё одного предателя. Оно вышлет сколько вам угодно новых предателей на два фронта, если услуги их будут оплачиваться. Заплатит Россия—они будут служить России, заплатит Финляндия—они выполнят её поручение. При всей чудовищности это вполне естественно.
Для меня лично самым гнетущим выводом злодейства 1-го сентября служит благополучное присутствие в России политического бунта. Он, как оказывается, не подавлен; он вошёл как бы в органическое наше строение, и правительство как будто свыклось с этим обстоятельством, как будто сочло хронической болезнью, с которой можно жить. Вот что ужасно!
Стало быть, и впредь потащится это постыдное существование страны, оглушаемое выстрелами браунингов и взрывами бомб.
Стало быть, и впредь над высшими представителями нашей власти будет витать угроза смерти или тяжких увечий.
Но поймите же, что это, наконец, недостойно великой нации, поймите, что с этим нельзя мириться!
Когда вы видите не только человека, но даже животное, терроризированное постоянно поднятой палкой, вы чувствуете унизительность этого рабства, вы протестуете против этого, как против нечестия, оскорбляющего природу. Так как же терпеть террор, обращённый против нашей национальной власти? Помимо всего прочего, не есть ли это оскорбление народного величества? Не есть ли это ужаснейшее доказательство, что Россия попала в рабство какой-то тёмной и гнусной силы, и что эта сила смеётся над суверенностью народной, над божественной свободой, которою гордится всякий непокорённый народ?
Прежде революционеры опирались на ту легенду, что русский народ в неволе у своей власти и что революция есть борьба за свободу. Но при всей исторической неверности этой легенды,—мы уже пять лет как пользуемся новым государственным строем, именно конституционным. Он не совсем схож с республиканским строем, но ведь народ не отвергает у нас монархии и самобытных особенностей своего представительства.
Если через шесть лет по объявлении нового порядка революция опять высылает Еврея с браунингом в руках, то не ясно ли, что дело вовсе не в старом или новом строе, а просто в захвате над нами власти каких-то новых хозяев, всего вероятнее—тех же Евреев? Или вы серьёзно думаете, что господам Мордкам Багровым и Евно Азефам очень уж дорога наша народная свобода? Они знают, что одним из первых дел совсем развязанного от власти народа было бы истребление их паразитной расы.
Пора прекратить позор террора!
Болезнь ужасна, но надо же, наконец, её лечить, ибо хронические болезни—свидетельство только невежества и упадка духа. Запущенная болезнь не есть неизлечимая,—примените способы действительного знания, и результат получится блестящий.
Наша средневековая Москва сотни лет страдала от татарских набегов: эти набеги, сопровождавшиеся грабежом страны с уводом в плен жителей, сделались своего рода отхожим промыслом для Татар. Менее решительные московские государи давали выкупы, слали подарки ханам или, в свою очередь, делали набеги на татарские улусы.
Всё это было постыдно для русского народного достоинства, всё это было крайне разорительно и стоило моря слёз и крови.
Более решительные государи наконец сообразили, что в сущности нет нужды терпеть без конца эту напасть.
Собравшись с достаточными силами, они ударили сначала на одно ханство, потом на другое, на третье, и сломили их, как медведь ломает кости назойливых собак. Это оказался единственный и вполне целедостигающий способ замирить татарскую границу.
То же проделал Пётр со Шведами, Екатерина—с Поляками и Турками и т.д.
В отношении внутреннего бунта Москва в конце XVII века начала разлагаться от мятежей. Прошу вспомнись рецепт Петра Великого, замиривший Россию надолго. Великий царь был из тех, что не ждут, когда предательский удар остановит им сердце,—он, почувствовав измену, сам искал её, охотился за нею, преследовал её до последнего логовища и заставлял смерть обращаться на тех, кто посылал её.
Вот в чём народное представительство должно помочь государственной власти—в организации борьбы с террором, в окончательном подавлении безсмысленного и преступного мятежа, что оскверняет жизнь России.
Нужны не раздражённые запросы к растерянной и ослабевшей бюрократии, а суровые законы, вооружающие власть всеми громами нации, которую гнев превращает в грозовую тучу.