Роман Маркуса Зусака «Книжный вор» — это не просто история о девочке Лизель Мемингер, пережившей ужасы войны в нацистской Германии. Это глубокое исследование того, как обычные люди существовали в условиях тоталитарного режима, как они приспосабливались, сопротивлялись и старались выжить. За этот месяц мне удалось прочитать две книги о начале второй мировой войны. Контекст, предоставленный книгой Джулии Бойд «Записки из Третьего рейха», позволяет увидеть, насколько точно Зусак передал атмосферу времени, противоречия и психологию «маленького человека» во времена правления Гитлера.
1. Обыденность зла и выборочное восприятие
В книге Бойд многократно подчеркивается, что многие иностранцы и даже сами немцы предпочитали не замечать растущее насилие режима. Они сосредотачивались на «позитивных» аспектах: порядке, возрождении национального духа после событий первой мировой войны, борьбе с безработицей. Туристы пили пиво в баварских пивных, восхищались чистотой улиц и дисциплиной молодежи, игнорируя погромы, цензуру и концлагеря.
В «Книжном воре» эта тема воплощена в жителях городка Молькинг. Большинство из них — не злодеи, а обычные люди, которые боятся быть против власти и стараются выжить в тяжелые для страны времена. Соседи Лизель знают или догадываются о существовании лагерей и преследованиях евреев, но предпочитают не говорить об этом. Парадокс, описанный Бойд — «добрые, отзывчивые, трудолюбивые люди, преданные семейным ценностям», которые одновременно молчаливо одобряют или игнорируют чудовищную жестокость, — находит свое отражение в персонажах романа. Только единицы, как семья Хуберман, рискуют всем, чтобы помочь преследуемым.
2. Пропаганда, страх и «эмоциональное насилие»
Бойд описывает, как пропаганда пронизывала все сферы жизни: громкоговорители на улицах, сожжение книг, марши Гитлерюгенда. Один из иностранных наблюдателей отмечал, что в Берлине он ощутил не военную, а «эмоциональную жестокость».
Зусак блестяще показывает эту машину пропаганды. Лизель, будучи ребенком, сначала воспринимает нацистские ритуалы и лозунги как данность. Ее одноклассники с восторгом читают «Майн Кампф», а сожжение книг становится для горожан развлечением и актом единения. Но для Лизель книги становятся не инструментом пропаганды, а оружием сопротивления. Каждая украденная ею книга — это акт неповиновения, попытка сохранить ту самую «старую немецкую либеральную душу», которая, как пишет Бойд, «ушла в дым» во время костров из книг.
3. Молодежь и «новая религия» нацизма
Бойд пишет о том, что нацизм для многих молодых немцев стал «живой, многообещающей и непоколебимой» верой, новой религией, которая «ломала социальные барьеры и предлагала красивые зрелища».
В романе Зусака мы видим двойственность этого явления. С одной стороны, Руди Штайнер, лучший друг Лизели, очарован образом Джесси Оуэнса и не вписывается в идеалы арийского сверхчеловека. С другой — он вынужден носить форму Гитлерюгенда и участвовать в его активностях. Его внутренний конфликт — это конфликт между личными мечтами и давлением системы. Лизель же через чтение и письмо находит способ сохранить свою индивидуальность в системе, стремящейся всех унифицировать.
4. Антисемитизм как бытовая норма
Бойд приводит шокирующие примеры бытового антисемитизма, который был распространен даже среди образованной элиты и иностранных дипломатов. Многие считали, что евреи «нажились на несчастьях других».
У Зусака эта тема персонифицирована в образе Макса Ванденбурга, еврея, скрывающегося в подвале Хуберманов. Для Лизель Макс — не абстрактный «враг рейха», а друг, человек со своей историей, страхами и мечтами. Рисуя ему облака и описывая словами погоду, она совершает самый главный акт сопротивления — она видит в нем человека. Это контрастирует с общим настроением, описанным Бойд, когда «еврейский вопрос» большинству было удобнее игнорировать.
5. Страх и «акклиматизация»
Один из самых сильных тезисов Бойд — «Страх из всех нас сделал трусов». Она описывает, как люди «акклиматизировались, как звери, меняющие мех к зиме», отрекаясь от своих прежних убеждений ради выживания.
В «Книжном воре» этот страх ощущается физически. Это страх разоблачения для Хуберманов, страх за Макса, страх перед бомбежками. Смерть, рассказчик романа, подчеркивает, что страх был во главе того времени. Но Зусак также показывает, что даже в условиях всепоглощающего страха возможны проявления человечности, пусть и небольшие, тихие, но оттого не менее значимые.
Анализируя как книгу Бойд, так и роман Зусака, можно прийти к выводу, который перекликается с мыслью Дэвида Юма о «вреде красноречия».
«Красноречие» в данном контексте — это гипнотическая, пламенная риторика нацистской пропаганды. Это речи Гитлера, транслируемые на улицах, лозунги Геббельса, парады и факельные шествия. Это то самое «красноречие», которое, по Юму, способно ослепить разум, заглушить голос совести и увлечь народ на путь разрушения. Оно создавало иллюзию единства, силы и правоты, подменяя собой сложную, неудобную правду. Оно было тем инструментом, который заставлял людей закрывать глаза на зверства и верить в «возрождение нации».
«Книжный вор» Зусака — это гимн противоположной силе. Силе тихого, честного, личного слова. Слово в книге для Лизель — это не инструмент пропаганды, а средство спасения. Оно спасает ее от одиночества, спасает Макса от отчаяния, спасает память о погибших в бомбежке в подвале, где она читала вслух. Ворованные книги, ее собственные записи — это акт сопротивления не силе, а лжи. Это попытка сохранить ту самую «немецкую душу», которую пытались сжечь в кострах.
Таким образом, если «красноречие» нацистов (и то, что многие иностранцы и немцы предпочли ему поверить) привело к катастрофе, то «тихое слово» Лизель Мемингер — это свидетельство того, что человечность можно сохранить даже в самых бесчеловечных условиях.
«Книжный вор» — это не просто история о Второй мировой войне. Это глубокий психологический и философский роман, который, будучи рассмотренным в свете исторических свидетельств из книги Джулии Бойд, становится еще более мощным и пронзительным. Он напоминает нам, что самая большая опасность — не в открытом зле, а в пассивности, страхе и готовности поддаться ослепляющему «красноречию». И самая большая сила — в способности одного человека, одной девочки с книгой, сказать этому красноречию свое тихое, но несгибаемое «нет».