Из записок монаха Митрофана (Памфила Назаровича Назарова)
1831 года мы (здесь лейб-гвардии Финляндский полк) находились в походе против польских мятежников. Перейдя границу Царства Польского для воспрепятствования мятежникам переправляться через реки Буг и Нарев от города Остроленки до селения Прижетиц, с конца марта по начало мая "гоняли мы неприятеля между этими местностями".
8 мая в сражении под деревней Рудками, я был ранен в лесу пулей навылет в правую ногу, с повреждением костей и жил, за что награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия под № 64665.
Получив рану, я упал на землю и почувствовал, что нога моя совершенно выбита из колена, да так, что не могу пройти и сажени. Увидев близ себя большое дерево, я через силу, скрылся за ним и лежал там до вечера, а сражение было неотступно на том месте, где я был ранен.
Много было нашей роты убитых и раненых; пушечная пальба и крик "ура" всё заглушали и представляли какое-то странное и непонятное смешение природы, на что ужасно было смотреть.
Ближе к ночи прошел мимо меня солдат нашей роты с пленным поляком. Увидев меня, он остановился и спросил: - могу ли я идти? Я отвечал, - что не могу. Тогда, он сняв с меня амуницию и положив на шинель, понес меня с поляком, полем, к селению Рудкам. Пока шли, догнали идущих двух солдат, - моих друзей, которые присоединившись тоже понесли меня.
В дороге заметили, что "поляк" уже палит впереди нас.
Что нам с тобой делать? - говорят, - нести тебя некуда, а оставить - неприятель заколет тебя штыком. Я плачу и они плачут обо мне, - мы тебя положим в избе, а то на дороге задавят, - время то ночное и темное. Я просил их со слезами "не покинуть меня", и они стали со мной плакать, не зная, что со мной делать, - "нести меня некуда и оставить жалко".
Решился я их отпустить, а себя велел внести в избу; там был бригадный командир, - у него товарищ мой испросил "позволения принести раненого", - взял скамью из избы, положили меня на нее и понесли.
По пути догнала нас нашего Финляндского полка 8 егерская рота. Фельдфебель спросил: "которой роты и кто ранен?". Мои товарищи отвечали: "Памфил Назаров". Он, услышав обо мне, приказал "меня нести" своим восьми человекам. Мои товарищи шли сзади. Несли меня, как мертвого.
После какого-то времени, приказано им было "остановиться и удерживать неприятеля".
При таких "плачевных обстоятельствах" подошел к ним денщик, искавший капитана нашей роты, с лошадью, и спрашивает, - кто ранен? Сказали, что Памфил Назаров. Он тотчас посадил меня на лошадь.
Простившись с товарищами, как с мертвыми, ибо не чаял я их видеть живыми, мы поехали в корчму (трактир) за 2 версты, где были приготовлены для раненых подводы, лекаря и фельдшера, но узнав, что "подводы угнаны с ранеными", принуждены были вести меня до другой корчмы.
Приехав к другой корчме, в которой никого не было, поехали до 3-ей, расстоянием в 3 версты. Тут были приготовлены подводы для отправки раненых в Белосток; здесь я и был в одной повозке положен.
Фельдшер приказал "нести меня для перевязки в корчму", но я, зная, что тогда нога моя будет отнята, не позволил себя нести, почему фельдшер принес на меня жалобу лекарю, но я и лекарю ответил, что "прикажите меня перевязать в повозке; ибо для меня очень трудно, чтобы переносить с места на место".
Лекарь приказал меня "перевязать в повозке", и мы с полком нашим отправились в Тыкочин, где от истечения крови приключился со мной сильный жар и мучила жажда, потому мне несколько раз давали пить грязную воду из колесной колеи, потому как чистой воды нигде не было.
Пройдя Тыкочин, наши войска зажгли мост через реку и начали с неприятелем сражение, где и было несколько убитых нашего полка. Отступив с полком не более 5 верст, приказано было "сварить варку", где и наши подводы были остановлены для кормления лошадей. Узнав обо мне, мои товарищи, приходили и со мной прощались, как с мертвым. Я этого ничего не помню, - мне об этом рассказали после.
Бывшие при мне сапоги были унесены, а меня оставили в одной рубашке и кровавой шинели; ранец же мой, в котором были казенные и прочие вещи, как-то: кавалерия за турецкую войну и кавалерия за взятие Парижа, псалтырь и рубашки был оставлен на месте сражения.
Отселе меня отправили в Белосток, там я был положен в госпиталь. В течение трех недель лежал я; потом дали мне 2 костыля, на которых можно было выйти и "освежиться чистым воздухом", - но как-то поутру, поскользнувшись на костылях, я упал и разбил себе ногу более прежнего, почему и принужден был лежать еще более месяца.
Раны мои залечили, а опухоль и ломота в ноге усилились. Лекарь, полагая, что опухоль - это "материя" которая не вышла из раны, приказал сделать мазь с купоросным маслом, для "растравления раны" на свежем месте, выше колена, и лишь только успел приложить мазь, как та стала действовать, как огонь, почему я был вне ума, так мне было тошно; но собравшись с силами, кое-как выбрался на улицу и сел на камень.
Увидев меня хозяин-солдат, выдающий пищу больным, спросил, - что я не ужинаю? но я отвечал, - что "мне не до ужина, ибо чувствую, что яд сильно действует, и что напала тошнота и кружение в голове", почему хозяин и советовал мне "отвязать и бросить мазь".
Я послушался его и отвязав мазь увидел, что под пластырем тело точно уголь - все сгорело. Взяв ножичек, я вырезал это, не чувствуя никакой боли, и сделал рану величиною с голубиное яйцо. Сие узнав, фельдфебель егерского полка дал мне "деревянного" масла и сделав корпию, приложил к ране; почему и сделалось мне гораздо лучше.
Залечив оную рану, более 6 недель опухоль еще не отступала.
По приходе главного доктора, я просил его, чтобы он прописал мне пиявки, но доктор, обидевшись, арестовал меня на хлеб и воду, полагая, что "я учу его, как лечить". Только он вышел из комнаты, я сказал, - "как придет его высочество (Михаил Павлович) в госпиталь, - принесу на него жалобу". Находившийся поблизости фельдшер, услыхав сие, рассказал доктору, что я говорил.
Доктор тотчас поутру приказал "выдать мне полную порцию пиявок".
Оному же доктору приказано было "осмотреть нашу неспособность", который осмотрев, отнеся бумагами к его высочеству Михаилу Павловичу и его высочество назначил меня в "твердейшие инвалиды" и приказал "расположившись на квартирах, пробыть до весны".
28 мая 1832 года прислан был от его высочества приказ "представить нас в С.-Петербург".
По прибытии в Царское Село, встретил меня находившийся в "инвалиде" раненый, который обняв дружески, поздравил с монаршей милостью и сказал, что "крест Георгия Великомученика прислан тебе из твоего полка в здешний "инвалид" и лежит уже более полугода"; чему я не сразу поверил.
Отселе отправили нас в С.-Петербург, гвардейского "инвалида" бригадную канцелярию, где, узнав о моем приезде, отделенный унтер-офицер пришёл и, обнявшись со мной, залился слезами радости, потому что "Бог сподобил нам увидеться" и поздравлял меня с тем же, но я и сему не поверил; он же меня уверял, что "как Бог Свят, видишь на мне крест, - и тебе прислан".
Я в слезах благодарил Бога, что он "сподобил меня заслужить такую монаршую милость". Из бригадной канцелярии я был отправлен обратно в Царское Село к полковому командиру, от которого я и получил знак отличия Георгиевский крест; им же самим назначен в гвардейскую "инвалида" 2 номера роту, куда шел с унтер-офицером пешком на костыле.
Отойдя с версту, сел на дороге, а далее идти не мог, но, к счастью нашему, ехал огородник и вез телегу навозу; мы начали его просить, чтобы он посадил меня и довез до города Павловска; мужик согласился и довез (5 верст расстояния).
1832 года ноябре, в городе Павловске, будучи в гвардейском "инвалиде" 2-й роты нужно мне было поехать в С.-Петербург, чтобы взять сундук с вещами. В С.-Петербурге, по мосту "скользко идя на костылях", я упал и повредил раненое колено, так что несколько времени лежал там, как будто на жернову. Тошно мне было тогда и сердце замерло. Раненое колено распухло и боль была нестерпимая.
Дойдя, с великим трудом, до Финляндского полка лазарета, приставил к раненому колену 12 пиявок и всю ночь около меня были фельдшер и друг мой, любезный Иван Иванович.
Вернувшись в Павловск, - в свою роту, послали меня в городское правление смотреть за караульными, - вместо ефрейтора и, служа в оной роте до 23 декабря 1834 год, я был представлен к отставке "в бессрочный отпуск".
По прибытии в С.-Петербург, наш отпуск "изволил смотреть" его высочество, а наутро сам император (Николай Павлович) в Михайловском манеже, куда приехала и государыня императрица Александра Фёдоровна и с дочерью Марией Николаевной.
Император изволил ехать подле коляски государыни верхом.
Объехав фрунт кругом; государь встал посреди манежа, и уже в последний раз приказал "остановиться" проходившим мимо него нашим колоннам и, подойдя, прощался с нами со слезами; благодарил нас "за верность и храбрость", и просил "в случае проезда, выходить и с ним поздороваться".
В сем собрании было нас около 5 тысяч и отпуск сей именовался "кавалерский", ибо все без изъятия были кавалеры при открытии монумента вечной памяти Александра I. Простившись с императором и императрицей и дочерью их, мы остались в манеже, куда приехал к нам его высочество Михаил Павлович и просил нас, чтобы "мы окружили его и благодарил нас за храбрость и долголетнюю службу" и тоже простился со слезами.
Получив "бессрочные билеты", мы отправились кто куда пожелал, я пожелал остаться в С.-Петербурге.
Теперь, не имея никакой должности, я нанял себе квартиру за 10 рублей в месяц и проживал в ней 6 недель. Найдя должность в Казанском соборе, пришел "служить" туда. Из оного собора, прослужив уже несколько дней, я пошел в высочайший комитет, где был осмотрен генеральскими членами и главным доктором, и был награжден пенсией до смерти моей, - 80 рублей ассигнациями в год.
Скоро за тем получил я знак отличия кавалерии св. Анны "за 25-летнюю беспорочную службу". В храме праведных Симеона и Анны благодарил Бога за получение награды от царя. Также получил польский крест "за военное достоинство" и "войну польскую", - с означением латинскими буквами: "Militari virtnti", т. е. "за военную храбрость".
4 января 1836 года был выдан мне паспорт и, пробыв в Казанском соборе до апреля, наняв подводу, отправился я в родительский дом, куда и приехал в четвертом часу пополудни в Лазарево воскресенье. Пробыв у родных столько-то дней я, наконец, открыл им своё намерение "посвятить себя иноческому чину".
Погостив у них до 1 июня, отправился в Москву и дальше к Сергию Преподобному. Провожали меня матушка и брат Михайло, две племянницы Василиса Михайловна и Матрена Ивановна и "миленькая моя крестница" Настасья Михайловна, которая прощаясь со мной сказала: "Жизнь наша! Как нам тебя забыть!", - слова, тронувшие меня до глубины души и, отойдя от них с четверть версты, я обернулся и сделал им последний поклон, и до Лавры, чувствовал сильную печаль и просил угодника Божия, чтобы "он облегчил" мою тоску.
В Лавре, в монастыре, увидев тройку лошадей, спросил извозчика: куда он едет? Он сказал: что к городу Переславлю, расстоянием 35 верст. Доехав и переночевав у него, я, поутру встав, пошел пешком и прибыл в город Переславль, от него снова отправился в путь и, отойдя 12 верст, ночевал.
Так я дошел до города Петрова, где купил лапти и, надев оные, удивился, видя себя в такой "странной обуви", каковой не обувался более 25 лет.
Придя в Ростов, в Яковлевский монастырь, в 8 часов вечера, ночевал в гостинице, - сильно устав, что не мог ни пить, ни есть, но лег спать. Встав поутру и отстояв утреню, я отслужил молебен угодникам Божиим Леонтию м Игнатию и, купив калачик перекусить, увидел тройку лошадей с седоками к городу Ярославлю, с коими и отправился в Ярославль, 9 июня вечером, и ночевал на постоялом дворе, что на Которосли.
Поутру пошел в Спасский монастырь, где увидел отца Адриана, с коим поздоровавшись и отстояв утреню, пошел к нему в келейку и прогостил у него до 13 числа. Подробно его обо всем расспросив, я узнал, что "вакансии праздной" нет, что "послушание здесь очень тяжелое", что "я как калека, неспособен переносить послушанье", почему и пошел немедленно искать подводу до Москвы.
Найдя и дав задаток 80 копеек, вернулся проститься к отцу Адриану во время поздней обедни, с которым и пошел в келейку, чтобы взять чемодан, но не успел еще взойти, как присылает архиепископ Авраам своего келейника и "требует нас обоих" к нему. Увидев меня, владыка сказал: Что-то мне лицо твое знакомо. Я ему отвечал, - что несколько раз сподоблялся получить благословение от вас, владыка святый, когда вы были в С.-Петербурге "на череде" (здесь очередь, по которой епархиальных архиереев вызывали для присутствия в Синоде; спасибо yerlyc).
Владыка опять обратился к отцу Адриану, - об этом ли ты мне говорил? Об этом, отвечал отец Адриан. Дальше владыка спрашивает меня, - куда желаешь? Я отвечал, - что "по моей неспособности" не могу я переносить "тяжелых послушаний" а так как, - здесь нет "праздной вакансии", то я хочу отправиться обратно в Москву.
На что владыка сказал мне, смиренным голосом, - послужи у меня Богородице Печерской.
Услышав сии слова, я, облившись слезами, пал в его ноги, - считая себя недостойным архипастырского великодушия. Вдруг владыка потребовал письмоводителя и приказал, взяв мой паспорт, написать с оного прошение и подписаться мне "с надеждой монашества".
В тот же час прошение было отослано в консисторию; и как был день суббота, а наутро, в воскресенье, я уже занимал должность свечника у Преображения за второй ранней обедней; стоял у ящика, также ходил с блюдом, собирая на церковное строение, входил в алтарь подавать кадило, каковым поступком я удивил предстоящих за ранней обидней; все на меня смотрели и удивлялись, что "солдат в кавалерах" и стоит "у свеч вместо старосты".
Таковые разные послушания проходил я до 28 сентября, покуда архимандрит не приказывал "мне занять должность свечника", который был назначен в Толгу, а вместо его приказано было заступить мне.
В июне 1839 года архимандрит приказал мне подать прошение владыке Евгению, которое было подано и отослано в С.-Петербург в святейший Синод, который и разрешил приготовляться мне к пострижению. Но получив указ из Петербурга 23 сентября, владыке рассудилось "отложить пострижение до Филиппова поста", по той причине, что по уставу святых отцов, по принятии монашеского чина, должно поститься 40 дней что, по немощи моей, отложено было до 2 ноября.
22 ноября 1839 года, обойдя всю братию и прося "прощения и благословения", я пришёл архимандриту, который приказал мне "идти к владыке, для получения пастырского благословения". Владыка, взяв икону преподобного Геннадия и благословив меня оною, сказал: - Давно я желал тебя видеть в ангельском чине, - и дает книгу преподобного Варсонофия, со словами, - что подарил бы тебе, но она мне самому нужна, - даю тебе пользоваться полгода, а потом возвратить мне.
В келье своей, я обливался слезами радости и приготовлялся "в пострижение". А наутро, во время поздней обедни, перед малым входом, был пострижен архимандритом Никодимом в теплой крестовой большой церкви. Владыка стоял у окна правого клироса, и смотрел на мое пострижение. Окружающие меня 4 иеромонаха (Феоктист, Феодорит, Серафим, Макарий), закрывали меня своими мантиями от зрителей.
Прочитав "правило святых отцов", надели на меня кипарисный крест с парамантом, потом подрясник и ременный пояс, потом ряску и мантию, обув в сандалии и надев клобук, и дав в левую руку четки, поставили меня перед иконой Спасителя, и дали в правую руку крест, а в левую свечку, с которыми я и стоял всю литургию неподвижно.
После литургии духовник забрал у меня свечку, подвел для принятия Божественных Даров; а по принятии Святых Таин, я отдал поклон престолу и, подойдя к архимандриту, просил благословения, который благословив меня, подал мне просфору и поцеловал с приветствием: "Христос посреди нас, брате!", - каковому примеру последовала и вся братия.
После повел меня к архиерею, который благословив меня, дал мне наставление: "Молись Господу Богу и спасайся", и повторяй чаще молитву сию: "Боже, милостив буди мне грешному!".
И взяв меня, архимандрит повёл обратно в церковь, в которой было довольное число зрителей, и приказал духовнику "отвести меня в келейку", который дав мне свечку и крест и приведя меня в келью, благословил крестом и я, падая к ногам, просил его "не оставлять меня в своих молитвах".
Ради "пострижения" от меня приготовлен был братии обед "в утешение".
После обеда благодарили меня за угощение, и разошлась по кельям, а во время обеда, я сам, в мантии читал "Жития святых отцов" и было приказано от владыки "освободить меня от послушания на 7 дней, - и быть при каждой службе в мантии".
По исполнении срока мне приказано было "вступить в свое послушание".