- Еле я вырвалась, - захлебывалась от слез сестрица моя, а у самой руки и ноги ходуном ходят. - В руках утюг у меня был, белье я господское гладила. Утюг тот чугунный, кованый, а внутри угли. Тяжелый, что камень.
Незадолго до этого...
Вот уж третий день, как Аринка моя пропала. И матушка наша Федосья сидит у окошка, ждет… Все на дорогу глядит, не идет ли дочка старшая домой.
А я молчу…
Язык мой будто кто узлом завязал. Слова все в горле застряли тяжелым, огромным камнем и никогда не вырвутся наружу. Мать на меня поглядывает, догадывается, что знаю я что-то про Аринушку, да помалкиваю. И не то чтобы не могу сказать правду… но боюсь.
Страшно мне так, что ночами не сплю. А перед глазами так и стоит, как барин наш Павел Сергеич... Нет, не могу я об этом. Не шевелится язык о том говорить, а думать тошно.
Началось-то все еще по весне, когда Аринка в усадьбу Захаровых горничной пошла служить. Вот барин молодой Павел Сергеич ее и приметил. Сестрица ведь моя красавицей была, глаз не отвести. Коса черная до пояса, личико нежное, глаза огромные, стан тонкий.
Он как увидал Аринку, так и прилип, будто пиявка болотная. Глаз не сводил, все подарки ей подносил, то платочек шелковый, то колечко медное. Сестрица, правда, отнекивалась, не брала его подношения. Ей лишь бы работу свою сделать и быстрее вечером домой к матери.
Там ведь и я ее жду, потому что хвостиком за сестрицей старшей хожу всегда, так уж повелось с малолетства.
Куда Аринка, туда и я, Настасья. Она меня не гонит, наоборот, берет с собой везде, и на реку, и в лес по грибы-ягоды, и в церковь на богослужение. Любит меня сестрица. Любила...
Дошло с барскими подарками до скандала…
На Пасху собрали всю прислугу в поместье гостей встречать при параде, ворота нараспашку, господа благородные едут со всей округи, чтобы с божьим праздничком поздравить нашего помещика. Как вдруг Павел Сергеевич при всем честном народе к Аринке моей подошел. Брошь из кармана достал, ей протянул:
- За службу верную, Арина!
Все служанки и господа ахнули! Брошь-то дорогая, с камнями красными, которые, как капли крови, переливаются. Разве же таким прислугу одаривают?! Копейку дадут или пряничек со стола господского, и то в радость. А тут такая драгоценность!
Аринка побелела вся будто мел. Как тут быть? Ведь не откажешь, хозяина не опозоришь при гостях. Пришлось поклониться низко да принять подарок, хоть и дрожала у нее рука.
Вечером сестрица ту брошку Дуняше, служанке старшей, отдала и попросила:
- Верни ты ее Павлу Сергеевичу! Скажи, что нашла в темном углу ее. Мол, я, растеряха, обронила.
Только еще пуще после той брошки распалился нечестивец…
Загорелось ему Аринушку сломать во что бы то ни стало. В церкви было дело на Троицу. Как сейчас помню, березками храм был украшен, певчие, словно ангелы, выводили молитву. Стоим мы с Аринкой у иконы Богородицы, она молится горячо, одними губами шепчет:
- Заступница, защити рабу твою грешную от напасти лютой.
Свечка ее перед иконой трепещет, будто тоже с ней просит Богородицу о защите.
И тут сам Павел Сергеевич! Вошел в церкву, сапоги скрипят по половицам так громко, будто гром по небу катится. Через всю толпу сразу к нам пробрался! И встал прямо рядом с Аринкой. Она вся сжалась, моя бедняжечка, как птица перед коршуном. А уйти нельзя, грех.
Так и стояли всю службу бок о бок с нахальником… Он все на нее смотрел, улыбался криво, а глаза жадно горели, как у волка, когда он овцу в загоне видит.
Народ кругом с него глаз не сводил, мужики и бабы про праздник божий забыли. Батюшка наш, отец Михаил, все видел, и взгляд у него стал печальным, как у той иконы древней, что в алтаре стоит.
Но что он сделает? Барин, он и есть барин, власть его крепче церковных стен.
С той поры Аринка сама не своя сделалась. По ночам не спала, лица на ней нет, ходила, голову вниз опустила. И про Павла Сергеевича рассказывать перестала, видно, поняла, что не будет ей спасения.
А за неделю до беды той страшной была душная ночь, гроза вдали ворчала, но до нас не дошла. Лежим мы с Аринкой на сеновале на свежей подстилке, а я чую, что жар от нее идет, как от солнца в июльский полдень. Обняла меня сестрица, и будто студеной водой по коже… руки у нее холодные.
Гладит меня Аринка по волосам, сама шепчет:
- Настенька, сестренка моя милая, чую я, зло меня ждет страшное. Недолго осталось. Если со мной что случится, так ты не печалься, живи. За меня и за себя жизни радуйся, слышишь? И мамоньку нашу береги. Про наш разговор ей не сказывай, незачем ей сердце печалить.
Я заплакала тогда от страха:
- Что ты такое говоришь, Аришка?! Ты же молодая, здоровая, не старуха древняя, чтобы со мной прощаться. От жары это на сердце тяжко. Не пугай меня.
Но она больше ни слова мне не сказала, только по голове гладила… будто наперед утешала. Наплакалась я, да и уснула. А утром уже и забыла о том страшном пророчестве, что сестрица сама себе накликала.
Следующим вечером прибежала Аринка домой. Вся трясется, как в лихорадке, платье порвано, на губе кровь запеклась черной коркой. Даже в избу не зашла, в светелку мне стукнула:
- Настька, беги в баню. Да принеси мне ветоши и рубаху.
Кинулась я с вещами к ней, пока матушка у печи управляется. А у самой сердце заходится так нехорошо. Бегу, а на воротах ворона кричит надрывно, будто к беде…
В бане Аринка уже одежу скинула и в ушате водой омывается. А водица -то...ой... Рассказала она мне со слезами обо всем, что в тот проклятый день случилось.
Помещик-то наш Захаров с карточных игр вернулся злой как черт. Проигрался в пух и прах соседу-помещику, тысячу рублей спустил. Пил он в гостиной да ругался черными словами, а потом, видать, осмелел. Подкараулил Аринку в людской.
- Еле я вырвалась, - захлебывалась от слез сестрица моя, а у самой руки и ноги ходуном ходят. - В руках утюг у меня был, белье я господское гладила. Утюг тот чугунный, кованый, а внутри угли. Тяжелый, что камень.
Со страху по голове Арина барина треснула да бежать домой, себя не помнила! Что с этим злодеем было дальше, не видела, не знала.
Помогла я сестрице обмыться да в избу с ней вдвоем пошла. Матушка собрала ужин. Только мы вдвоем с сестрицей сидели молчком, кусок в горло не лез. Ночью кое-как уснула Аринушка, я рядом без сна всю ночь промаялась. До рассвета сидела, на красавицу мою смотрела.
Как она мечется беспокойно, вздрагивает, имя Господне шепчет. А я рядом плакала, молила бога:
- Сделай так, чтобы Аринушке не ходить больше в усадьбу в услужение. Не надо… пускай впроголодь жить будем, ничего. Лишь бы не тронул он ее.
Если бы знала я, что так и надо сделать! Сердце бы свое послушала! То разбудила бы Аринку, помогла бы ей от беды укрыться.
Утром проснулись мы от топота, глаза открыли - полна изба мужиков, что в поместье служат. И главный над ними, Петр Хромов, добро наше ворошит. Раз - и из сундука достал ворох тканей!
Как закричит:
- Вот! Нашлась пропажа! Вчера белья барского недосчитались, три простыни да наволочки батистовые. А ты, Аринка, вчера последняя белье складывала. Да себе под юбку и сложила. Воровка!
Арина им божится, все на месте было, ничего не брала. Я плачу, сразу поняла, что подкинули белье по приказу барина. Мстить он взялся сестрице моей. Мать наша так и осела на лавку. Повели Арину, как арестантку, в усадьбу, впереди Хромов, позади мужики с палками, а между ними сестрица.
Матушка по всей деревне следом за ними бежала, умоляла Петра:
- Не трогайте! Невиновная она, не могла взять. Я ее растила в строгости, чужого никогда не тронет.
Да что толку… Слово холопское против слова барского - что пылинка против бури. Хромов только хмыкнул:
- Или дочь твоя признается в воровстве и примет наказание, или всех вас в Сибирь на поселение за укрывательство воровки! Этапом погонят и сгинете где-нибудь в тайге дремучей!
Его слова как обухом по голове. Матушка так и встала на месте, белая как полотно. И Аринка все поняла без слов… Когда привели ее в усадьбу, всю вину она, несчастная, на себя взяла. Оговорила себя в воровстве того белья проклятого и наказание приняла за проступок.
Двадцать ударов кнутом.
По приказу хозяина прилюдно наказали ее прямо во дворе поместья. Всю прислугу построили и давай плетью охаживать. И сам Павел Сергеевич глаз не сводил… И я из-за забора смотрела.
Бросили ее после наказания на грязную солому рядом с собачьей будкой. Помещик лично запретил подходить к воровке, воды давать или раны промывать.
Всю ночь я просидела у забора, глотала слезы и ждала, когда уснут караульщики. Думала, проберусь внутрь, помогу сестре. Она меня как увидела у забора, только смогла простонать:
- Уходи, Настенька. Поймают тебя и тоже накажут.
- Аришка, бежать тебе надо. Я узелок тебе собрала, корочку хлеба и платок. Ночью сегодня сбежишь, я помогу тебе до дороги дойти, а там с обозами подальше до тетки в дальнюю волость! К заутрене уже далеко будешь!
Но Аринка головой только качнула, как лошадь загнанная:
- Не надо… Беглую вернут, сестрица. И вас с мамонькой накажут за мой побег. Не могу я так. Не могу на вашу беду пойти.
Всю ночь я молила Аринушку убежать, спастись от мучений. Да так и не смогла уговорить… А утром явился снова злодей этот, сонный, в халате, и принялся кричать:
- А ну, поднимайте ее, тащите в хлев! Пускай работает. Не захотела любезностью мне ответить, руку подняла на хозяина! Так пускай знает теперь свое место!
Не дали Арине отлежаться, погнали на работу. Из горничных сделали скотницей, коров доить, навоз чистить, за свиньями убирать. И так с утра до вечера… С той поры руки ее белые, что иглой да ниткой привыкли работать, теперь в навозе да грязи.
Две недели каторга ее длилась. Днем в трудах до черноты в глазах, а ночью в страданиях. Лишь я одна знала, как мучается моя сестрица. Обмывала ее ноги и руки до крови стертые по вечерам. И каждую ночь просила я ее сбежать, уйти от своего мучителя, а она в ответ без слов качала головой. Нельзя…
С каждым днем становилась Арина бледнее и молчаливее. Но терпела и молчала, слезы не проронила. Потому как решила испить всю чашу мук, что приготовила судьба, до конца ради нас с мамонькой. В то утро собиралась Аринка и будто почуяла, наверное, что к могиле своей идет. Платок черный до бровей натянула… С матушкой слезно попрощалась. 2 ЧАСТЬ РАССКАЗА содержит лексику и затрагивает темы, которые запрещено освещать на Дзене в свободном доступе. Но без этого о подобных событиях не написать. По этой причине рассказ полностью дописан и опубликован в ПРЕМИУМ