Было мне тогда лет двенадцать-четырнадцать, точно уже и не упомню. Знаю, что красные уже белых в край замучили и по всей территории установили власть пролетариата. То бишь, колхозы организовали, кулакам морды набили, в школы, тьфу ты, будь они прокляты, народ безвинный и малорослый позагоняли. Жили мы тогда на границе с Беларусью, в деревеньке Крына. Всё было чин по чину, работали да жизни обустраивали, никому вреда не приносили. Батя мой, светлая ему память, был знатным конюхом. Поэтому и изба наша была за краем деревни, на пригорке, возле поля да небольшой рощицы. Вы не думайте, что к нам каждый норовил зайти, нет, всё наоборот, слишком мы неудобны для посещения. Легче в деревеньку забрести, чем к нам специально переться.
Так вот, ранним сентябрьским вечером к нам в хату ввалилось трое. Патлатые, чумазые да пыльные, в военной форме, какой — пойди пойми. Мы в этом не образованы. А я девка молодая, дурная вообще в таких вещах, ни сном ни духом, но мамкин наказ помнила получше, чем молитвы пресвятой деве. А наказ родительницы прост: мужики чужие в дом, я в подпол и после через лаз в лес, огородами убегать. Всё почему? Да потому, что многие юным девичьим телом воспользоваться норовят. А я в семье всего одна девка. Может, раз десять всё и обойдется, но вот на одиннадцатый и не повезет.
В этот раз я даже половичек сдёрнуть не успела, как один патлатый меня за руку схватил, да к своей морде поганой и протянул. Обнюхал, собака такая, и толкнул к печи. Батя в поле, мать с огорода бежит, братья меньшие плачут, забившись под лавку. Всё, думаю, смерть пришла. Я было в обморок падать собралась, но не вышло, не обучена такому, вот читать научили, а как сознание терять в трудную минуту — нет. И спрашивается, что полезнее.
Ну, мать в дом вбежала, вся в слезах, видит, мы, детки её, целы. А эти уже за столом сидят. Зло так щурятся, на печь указывают. Вот матушка пусть и перепугана, но всё на стол собрала, и ещё по требованию патлатых (хотя они и слова не проронили) двух кур умучила и в печь засунула. Аккурат на углях прожарится. Рожи эти страшные, жрут в три горла, почти не запивают, не прошло и часа, как они кур этих достали и тоже жрать, едва перья с глиной отодрав. Всё сожрали и снова рычат, еще требуют. А где взять, если нет более ничего. И вот тебе крест, перед иконами, один страхолюдин на моего братца младшего косится, Ерему. Мать тогда словно беса в себя впустила, схватила кочергу и давай ей махать, аки саблей, я же этих двух карапузов схватила и подпол, по всем заветам старших. Как до леса добежала, ни в жизни не вспомню, хоть режь меня, хоть миллион предлагай. Вот только я уже простилась со всей моей семьей и подумала, как поднимать буду двух мелких братьев. Как нас батя со старшим братом глубокой ночью отыскал, ума не приложу. Домой отнесли, отпоили, откормили.
Мать моя выжила, только и заполучила три рубца на спине. Ушли бандиты. Почему так, не знаю, знаю только, что позже, через два дня приезжал к нам отряд красных кавалеристов, с НКВДешником. О чем-то долго говорили с матерью, и после ускакали в лес. Этих мордатых ловить. Более их никто и не видел. Только охотники по пьянке болтали, что нашли они тела бойцов, их какие-то звери погрызли. Руки-ноги по поляне раскидали, а сердца с печенью сожрали. Правда, оружия при них уже не было.