В 1955 году поэт Евгений Винокуров принес в журнал «Новый мир» стихотворение «Москвичи», написанное им несколько лет назад:
Там синие просторы
спокойной Сан-реки,
там строгие костелы
остры и высоки.
Лежат в земле,
зеленой
покрытые травой,
Сережка с Малой Бронной
и Витька с Моховой.
А где-то в людном мире,
который год подряд,
одни в пустой квартире
их матери не спят.
Свет лампы воспаленной
пылает над Москвой
в окне на Малой Бронной,
в окне на Моховой.
Друзьям не встать.
В округе
без них идет кино,
девчонки их — подруги —
все замужем давно.
Сияет свод бездонный,
и ночь шумит листвой
над тихой Малой Бронной,
над шумной Моховой.
Где цоколь из фанеры —
привал на пять минут!
По-польски пионеры
о подвигах поют.
Стихотворение напечатали в ряду тематически подобных и забыли - военная поэзия в то время была на подъеме, помимо стихов Константина Симонова, Александра Твардовского, Юлии Друниной, со всех уголков огромной страны в редакции журналов и газет потоком шли письма с рифмованными трагическими и героическими строчками от участников войны, желающих поделиться своей болью. Печатали далеко не всё: существовала негласная установка - люди устали от страданий, жены оплакали своих погибших мужей, матери - сыновей, не стоит умножать народную скорбь. Удивительно, что полное безнадежности и тоски стихотворение вообще приняли в печать - молодой поэт Евгений Винокуров только-только окончил Литературный институт и был известен лишь немногим.
… Сразу после 9-го класса в 1943 году Женю призвали в армию. По окончании артиллерийского училища, в неполных восемнадцать принял под командование взвод из 25 опытных, убеленных сединами солдат. Войну закончил в Силезии, в городке Обер-Глогау. Необычны и совершенно непохожи на описания военных путей-дорог фронтовые воспоминания Евгения Винокурова:
«Городок был до основания разрушен. Я шел, как бы по ущельям, по его улицам. Руины производили какое-то не земное, а марсианское впечатление. В этом самом городке в XVII веке родился и жил великий трагический поэт Германии Андреас Грифиус. В своих стихах он сумел с неистовой силой передать ужас долгой войны, скорбь и страх...».
Та же неистовая сила переполняла первые послевоенные стихи Винокурова, неутихающая боль и скорбь неудержимо рвались наружу, хотя умом юноша понимал, что это вовсе не те чувства, которые положено испытывать воину-победителю:
Больной лежал я в поле на войне
под тяжестью сугробного покрова. Рыдание, пришедшее ко мне, -
вот первый повод к появленью слова...
В 1958-м потрепанный номер «Нового мира» трехлетней давности случайно попал в руки известнейшему исполнителю военных песен Марку Бернесу. С журналом в руках мэтр советской эстрады сразу же отправился к композитору Андрею Эшпаю - на Большую Бронную. Смахнув с пюпитра рояля ноты, Бернес водрузил на их место журнал, раскрытый на странице со стихотворением Винокурова и сказал своему другу: «Прочти эти стихи. Они для тебя. Нужна музыка!». Певец почему-то не сомневался, что музыка родится прямо сейчас - она просто лилась с пожелтевшего журнального листка. И он не ошибся!
Композитор вспоминал: «Стихи меня потрясли. Они были просто снайперски точны, словно моя биография. Всё так сходилось, что буквально при нем, при Бернесе, я сыграл песню так, как потом и осталось». Андрей Эшпай - ровесник Винокурова, фронтовик, воевал на 1-м Белорусском фронте, 9 мая 1945 года встретил в Берлине, награжден орденом Красной Звезды.
Музыка получилась, но некоторые строки стихотворения никак не укладывались на ритм мелодии, другие просто не подходили для народной песни, в которой поётся обо всех, кто не пришёл с войны. Но, как очень скоро выяснилось, поэт и сам прекрасно понимал, что опубликованное им в журнале стихотворение несовершенно и нуждается в доработке.
Поэт Константин Ваншенкин в своей книге «Поиски себя» рассказывал:
«И до опубликования, и после него Винокуров долго бился с этим стихотворением, особенно с начальной и заключительной строфами, выпадающими из общего строя и тона, менял в них что-то, пока не догадался расстаться с ними совсем. Он нашел наконец прекрасное, задумчивое и грустное начало, сразу вводящее нас в стихотворение:
В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой...
Далее уже напечатанное в книге (“Синева»”, 1956) стихотворение еще улучшилось за счет нескольких дополнительных штришков: вместо “шумной Моховой” — тоже “тихой” — какой уж там шум ночью. Вместо торжествующего слова “сияет” поэт поставил более трагическое “Пылает свод бездонный”…».
Бернесу попались стихи в первом, ещё не отредактированном виде, и когда он узнал, что автор уже поработал над стихами, пришел в полный восторг! Но чтобы замечательный текст стал песней, требовалось сделать ещё очень многое. Композитор и будущий исполнитель разыскали Евгения Винокурова и предложили внести нужные изменения. Тот согласился и обрадовался: первая песня на его стихи, да ещё в исполнении Марка Бернеса - любой поэт может только мечтать о такой судьбе для своих строк. Но затем начался период неприятия - и наибольшие споры вызвала концовка:
Пылает свод бездонный,
И ночь шумит листвой
Над тихой Малой Бронной,
Над тихой Моховой.
Бернес называл такую концовку чересчур спокойной и статичной, к тому же был уверен, что песню постигнет участь прекрасной баллады Исаковского и Блантера «Враги сожгли родную хату» - недопущение трансляции на радио, т.е. её попросту никто не услышит. Официальный запрет - распространение пессимистических настроений, ведь, по мнению литературных и музыкальных редакторов, Победа полностью исключает трагические песни. Но убедить Винокурова никак не удавалось - он не принимал плакатных и прямолинейных стихов и был убежден в собственной правде. Консенсус помог найти заведующий отделом поэзии журнала «Новый мир» Вадим Сикорский, каким образом - мнения расходятся. Пишут даже о том, что именно он придумал жизнеутверждающий финал для новой песни:
Но помнит мир спасённый,
Мир вечный, мир живой,
Серёжку с Малой Бронной
И Витьку с Моховой.
Как бы то ни было, одна из лучших послевоенных песен состоялась - и исполнялась она именно с такой, полностью меняющей тональность стиха, концовкой. Но несмотря на огромный успех, Евгений Винокуров при последующих изданиях стихотворения всегда оставлял только свой, выстраданный сердцем, вариант.
Москвичи
В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Серёжка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.
А где-то в людном мире
Который год подряд
Одни в пустой квартире
Их матери не спят.
Свет лампы воспалённой
Пылает над Москвой
В окне на Малой Бронной
В окне на Моховой.
Друзьям не встать. В округе
Без них идёт кино.
Девчонки, их подруги,
Все замужем давно.
Пылает свод бездонный
И ночь шумит листвой
Над тихой Малой Бронной,
Над тихой Моховой.
***
Но помнит мир спасённый,
Мир вечный, мир живой,
Серёжку с Малой Бронной
И Витьку с Моховой.
Прошла война...
Прошла война. Рассказы инвалидов
Ещё полны войны, войны, войны…
Казалось мне тогда: в мир не Евклидов —
В мир странный были мы занесены.
Я думал, жизнь проста и слишком долог Мой век.
А жизнь — кратка и не проста.
И я пошёл в себя.
Как археолог,
Я докопался до того пласта…
Я был набит по горло пережитым. Страдания, сводившие с ума,
Меня распёрли, так ломает житом
В год страшных урожаев закрома.
И шли слова. Вот так при лесосплаве
Мчат брёвна…
Люди, больше я и дня
Молчать не в силах, я молю о праве
Мне — рассказать, вам — выслушать меня.
Я требую. О, будьте так любезны!
Перед толпою иль наедине.
Я изнемог. Я вам открою бездны,
В семнадцать лет открывшиеся мне.
Я не желаю ничего иного.
Сам заплачу. Награды большей нет!.. Внутри меня вдруг появилось слово
И требует рождения на свет.
Когда не раскрывается парашют
Когда дёргаешь ты за кольцо запасное
И не раскрывается парашют,
А там, под тобою, безбрежье лесное —
И ясно уже, что тебя не спасут,
И не за что больше уже зацепиться,
И нечего встретить уже на пути,-
Раскрой свои руки спокойно, как птица,
И, обхвативши просторы, лети.
И некуда пятиться, некогда спятить,
И выход один только, самый простой:
Стать в жизни впервые спокойным и падать
В обнимку с всемирною пустотой.
Оркестр
Копну могучей шевелюры
На струны скрипки уронив,
Скрипач пилил из увертюры
Какой-то сбивчивый мотив.
Флейтист был робок.
Словно флягу,
Поднявши флейту в вышину,
Как в зной по капле цедят влагу,
Он ноту пробовал одну.
Но, вскинув пару тощих прядок,
Встал дирижёр и подал знак,
И тотчас же обрел порядок
Оркестра шумный бивуак.
В молчании пред дирижером
Оркестр в колонне по пяти
Застыл, готовый по просторам
На смерть и подвиги идти.
И вздрогнул мир, и пали стены,
И даль темна и глубока,
И свет пожаров вместо сцены,
И звёзды вместо потолка.
Теплым, настежь распахнутым вечером...
Теплым, настежь распахнутым вечером, летом,
Когда обрастут огоньками угластые зданья, Я сяду у окна, не зажигая света,
И ощупью включу воспоминанья.
И прошлое встанет…
А когда переполнит
Меня до отказа былого излишек,
Позову троих, вихрастых, беспокойных.
С оборванными пуговицами, мальчишек.
Я им расскажу из жизни солдата
Были, в которые трудно поверить.
Потом провожу их, сказав грубовато:
— Пора по домам! — и закрою двери.
И забуду.
А как-нибудь, выйдя из дому,
Я замру в удивленье: у дровяного сарая Трое мальчиков ползают по двору пустому
С деревянными ружьями,- в меня играя…
Выжил…
Итак, всё кончено. Я выжил.
Обмотки. В недрах вещмешка
Буханка. В тряпке соль. Я вышел,
Держась за притолку слегка.
Я приобрёл за две недели
Те утончённые черты,
Что, может быть, и в самом деле
Уже сильнее красоты.
Страданье, что огромным было,
Раздумьем тронуло чело.
Оно подглазья углубило,
У рта морщины провело.
Как тень, стоял я еле-еле…
Душа, где ты была дотоль?
Её я чуял ясно в теле,
Как хлеб в мешке, как в тряпке соль.
Я эти песни написал не сразу…
Я эти песни написал не сразу.
Я с ними по осенней мерзлоте,
С неначатыми, по-пластунски лазил
Сквозь чёрные поля на животе.
Мне эти темы подсказали ноги,
Уставшие в походах от дорог.
Добытые с тяжёлым потом строки
Я, как себя, от смерти не берёг.
Их ритм простой мне был напет метелью,
Задувшею костёр, и в полночь ту
Я песни грел у сердца, под шинелью
Одной огромной верой в теплоту.
Они бывали в деле и меж делом,
Всегда со мной, как кровь моя, как плоть.
Я эти песни выдумал всем телом,
Решившим все невзгоды побороть.