Я терпеть не могла уроки истории. Их вела директор школы Лидия Петровна.
Дело было то ли в 6-м, то ли в 7-м классе. Мы проходили что-то про феодалов и вассалов. Я ерзала на жёстком стуле, опустив глаза в учебник.
В учебнике были цветные картинки и скучный текст. Впрочем, текст я не читала. Просто не хотела встречаться взглядами с директором. Взгляд у неё был тяжёлым.
Сзади раздавались смешки. Объединенные с другими классами занятия я тоже не любила. Толпа детей в маленьком классе. Спёртый воздух и ощущение, что урок никогда не закончится.
Сегодня нас объединили с особенным классом, в котором детей было мало. Хотя его учеников и учениц на вид было сложно назвать детьми. Тогда существовали классы компенсации и коррекции. В каждом классе можно было сидеть не один год. Вот как-то раз один такой класс и привели к нам на урок истории.
Девчонки вели себя развязно. Урок истории был последним, и всем хотелось домой. За окном уже стемнело. Сейчас я не представляю, как училась во вторую смену. Пока придёшь домой, пока переоденешься, поешь, уже «Спокойной ночи, малыши» показывают. А ещё нужно сделать уроки. Вроде бы и завтра есть время, но время до обеда летит очень быстро.
Лидия Петровна делала замечания гостям, но гости чувствовали себя как дома. Что-то пошло не так, и Лидия Петровна не успела до звонка продиктовать параграф, который следует вызубрить к следующему уроку. Она приказала задержаться, а девчонки вылетели из класса пулей. Наверное, устали выслушивать замечания или имели срочные дела.
Лидия Петровна взбесилась. Она же директор школы. Её должны слушаться. Она спросила фамилии сбежавших, но все молчали. Фамилий никто не знал, а, кто знал, не хотел называть, и правильно делал. Стучать – такое себе занятие. В сухом остатке себе дороже выходит.
Я сразу сделала вывод, что особенный класс достался Лидии Петровне внезапно. Если бы она вела у них уроки, знала бы их фамилии. Да и они вряд ли бы рискнули сбежать. Убегать с урока директора слишком рискованно. Может и подзатыльник вдогонку прилететь. Не в прямом смысле, конечно.
Все разошлись по домам, а две девочки из нашего класса – Ленка и Маринка – остались. Они показывали в журнале фамилии сбежавших. Я это заметила, а другие – нет. Все слишком торопились домой, чтобы придавать значение тому, зачем Ленка и Маринка склонились над учительским столом.
На улице было сыро. Коричневые листья чавкали под ногами. Мы с Наташкой не очень-то и торопились домой, хотя тащили за плечами тяжёлые рюкзаки.
Как вспомню школьную пору, так вздрогну. Рюкзаки были такими тяжеленными, словно в них лежали кирпичи. На плечах от лямок оставались отметины, а ещё болела поясница.
Я не понимала, зачем таскать на уроки учебники. Неужели нельзя держать в классе отдельный комплект – по одному на парту, и выдавать на занятие. Тетради, ручки и карандаши весили совсем немного.
Мы с Наташкой жили рядом со школой. В соседнем доме. Мы завидовали тем, кто жил подальше. Они могли прогуляться по дороге домой.
На следующий день нас отпустили пораньше. Заболела учительница, и её заменить было некем. Мы всегда радовались, когда учителя болеют.
Однажды учительница русского языка по дороге в школу споткнулась и упала рукой на ржавый штырь, что торчал из асфальта. Мы с криками «Ура» бежали прочь из школы. Халява и здоровье учителей были понятиями взаимозависимыми, но мы отделяли их друг от друга.
Когда удавалось вырваться с занятий пораньше, всегда появлялось много времени. В тот вечер было также. Не помню, что я делала, но помню, что получала удовольствие и мечтала, чтобы так было почаще. Я ещё не знала, что завтра случится нечто.
Мама встретила нас с Наташкой с последней пары. Она была возмущена и встревожена.
Техничка, что постоянно читала газету в школьном вестюбиле, сообщила маме, что девчонки из особенного класса вчера ждали нас с Наташкой, да не дождались. Хотели навалять стукачкам.
Когда я радовалась отмененной паре, и не догадывалась, насколько мне повезло. И Наташке тоже. Мы с Наташкой стукачками не были, но не думаю, что девчонки из особенного класса стали бы разбираться. Они слишком жаждали мести.
Очень долго мы с Наташкой ходили в школу и из школы только в сопровождении взрослых. Девчонки из особенного класса славились суровым характером.
Выяснилось, что они сперва прищучили Ленку и Маринку. Не помню, как это выяснилось. Не знаю, почему именно их. Наверное, кто-то ещё видел, как они совали носы в журнал.
Ленка и Маринка порядком струхнули и сказали, что они не при делах, а при делах Наташка с Алькой.
Почему Ленка и Маринка свалили вину на нас, мне неведомо. Может, сказали первое, что пришло в голову. Может, думали, что, раз моя мама работает, в школе, мне и Наташке соответственно ничего не грозит.
В общем, нас с Наташкой разыскивали серьезные дамы, и нам хотелось, чтобы всё поскорее утряслось. Чтобы мы могли плестись домой нога за ногу и сетовать на тяжёлый рюкзак за спиной. В сопровождении взрослых такое не прокатывало. Идти приходилось быстро, а ещё было решено нас не отпускать гулять на выходных. Мало ли что.
Недоразумение с девчонками из особенного класса со временем сошло нет. Не помню подробностей. Помню, что однажды мама объявила, что больше бояться нечего. Этот день был лучше календарного праздника.
Ленка и Маринка вели себя как ни в чём не бывало. Настучали. Подставили других. Подумаешь, с кем не бывает.
Мы с Наташкой пообещали друг другу, что никогда не будем общаться с Ленкой и Маринкой. Не нужны нам такие гнилые подруги. Ещё мы пообещали, что Ленку и Маринку будем называть мартышками и никак иначе.
Наташка сдалась очень быстро. Одноклассники не имели претензий к Ленке и Маринке. Я не понимала, как они могут мило беседовать с теми, кому нельзя доверять. От таких людей нужно держаться подальше, и я держалась. Наташке держаться подальше было скучно.
Я несколько раз стыдила Наташку за то, что она такая непринципиальная. Наташке было всё равно. Она говорила, что простила Ленку и Маринку и мне того же советует. Я приходила в бешенство.
Как можно простить такое? Простить можно, когда тебе случайно отдавили ногу или когда не дали списать домашку.
Хладнокровное предательство прощать нельзя. Это поступок обдуманный, и он многое говорит о людях.
Наташка не желала углубляться в сущность прощения. Ей просто хотелось быть как все. Смеяться с девочками на переменах. Заполнять анкеты для друзей.
Мне же хотелось справедливости, и по справедливости, в моём понимании, Ленка и Маринка должны были попасть в изгнание.
Я заявила Наташке, что, раз так, то я и с ней общаться не буду. Наташка пожала плечами и вернулась к девочкам. Всем было весело, а я была одна. Зато я сдержала обещание, и с Ленкой и Маринкой больше никогда не разговаривала.
Мой блог ВК