Мне 48. Вечер, сижу на диване, потягиваю пиво из банки. Руки до сих пор дрожат — замечаю, как пена в банке колышется. И дело не в сегодняшней работе, хотя разгружали мы целую фуру с мебелью для нового ТЦ. Нет. Руки трясутся от злости. И от стыда. Какого-то дурацкого, необъяснимого стыда.
Я грузчик. Да, не самый престижный заработок, три тысячи в день, но зато сила — она всегда со мной. Все ребята на базе уважают.
А Людка... Жена Людмила, младше меня на десять лет. Бухгалтер в конторе, интеллигентка. Когда женились три года назад, все знакомые удивлялись:
— Как Людке повезло! Какой сильный мужчина! — А я всегда считал, что это мне повезло. С ней.
И в совместной жизни... Тут я всегда был уверен на все сто. Даже когда с работы приползал без сил, всегда находил в себе энергию для жены. Считал себя настоящим мужиком — внимательным, выносливым. Огонь, а не мужчина. Людка никогда не жаловалась, даже наоборот — всегда ласково так обнимала, шептала, какой я молодец.
А вчера ночью... Как вспомню — аж в груди давит. Я с утра на работе вымотался, но для Людки силы всегда найду. Замечаю жена как-то странно на меня смотрит. Не так, как обычно. Остановилась, положила ладонь мне на мокрую от пота грудь.
— Коль, — шепчет, и в голосе у нее тревога, — ты так тяжело дышишь... И лицо все красное, прямо багровое. Может, не будем? Я за тебя переживаю.
Я аж опешил, не сразу сообразил, что она имеет в виду. Переспросил, пытаясь отдышаться:
— Чего испугалась-то? Я в порядке...
А она смотрит на меня такими глазами, будто я на ладан дышу, и гладит по плечу, как больного:
— Сердце не болит? А то ты как задышал... свистишь на всю комнату. И пунцовый весь. Давай лучше просто полежим, отдохнешь.
У меня в ушах загудело, в висках застучало. Я же грузчик, я вчера с утра до вечера холодильники таскал — по восемьдесят килограммов каждый, и ничего, жив-здоров. А тут... меня беречь начали. Как какую-то развалюху дряхлую.
Я резко отвернулся, свернулся на краю кровати калачиком. А она сзади обняла, прижалась, гладит по спине ладонью, будто ребенка утешает:
— Ничего, родной, не переживай. Возраст. Это нормально.
Возраст. Нормально. Эти слова врезались в сознание. Да я ей на днях шкаф-купе на пятый этаж занес без лифта — все соседи глазам не верили! А сегодня она мне говорит про "возраст". Я, блин, не старый еще! Я сильный, здоровый мужик!
А сегодня на работе... Этот ее испуганный взгляд не выходит из головы. Разгружаем мы акустические колонки для ночного клуба, по сорок килограммов каждая. Я специально выбрал самые тяжелые, с таким вызовом смотрю на ребят. Взял две сразу — одна на плече, другая в руке. Иду и улыбаюсь через силу, будто мне легко, будто пушинки.
Прохожу мимо бокового зеркала фургона — вижу свое отражение. Лицо красное, как рак, вены на шее вздулись, рот открыт. Ну и что? Я всегда так пыхтел при тяжестях! Это же нормально! Но теперь... Теперь ее слова сидят в мозгу. Ее испуганные глаза, ее шепот: "Остановимся?"
Возвращаюсь домой выжатый, как лимон. Только переступил порог, а Людка уже сует мне в руки коробочку с таблетками. И тонометр достала, новый, в упаковке. Говорит такими вот жалеющими нотками:
— Это на работе таблетки посоветовали... А еще Коля, тебе надо давление померить. Вдруг что...
Я бы посмеялся, честное слово. Если бы не эта дурацкая обида, что подкатывает к горлу. Я-то думал, она во мне мужчину видит. Сильного, надежного. А выходит — я для нее уже старик.
— Что значит "вдруг что"? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Я что, по-твоему, разваливаюсь?
— Нет, что ты... — она потупила взгляд. — Просто возраст...
— Какой, блин, возраст?! — я швырнул коробку с таблетками на стол. — Мне только 48! Я еще не дряхлый дед!
Она попятилась, испуганно прижала руки к груди. А мне стало еще злее от этого ее испуга.
— А знаешь что? — я шагнул к ней. — Я здоровее твоих офисных хлюпиков! Хочешь с холодильником приседать буду?
Людка покачала головой, глаза у нее стали влажными.
— Нет, Коля... Не надо. Я не хотела ссориться...
— То есть как это не надо? — я чувствовал, как краснею, но уже не мог остановиться. — Вчера "не надо", сегодня "не надо"? Ты что, меня вообще за мужика перестала считать?
Она молча отвернулась и быстрыми шагами вышла из кухни. А я остался наедине вместе с тонометром и таблетками.
Теперь, наверное, каждую ночь будет прислушиваться — как я дышу. Следить за мной, как за больным.
И свои сорок восемь лет, которые еще вчера казались расцветом — ну, может, не расцветом, но уверенной силой — теперь ощущаются как клеймо. Как приговор. От которого не отвертишься.
Я всегда свою силу ценил, ею гордился. А теперь кажется, что последнее, что во мне видели как в мужчине — эту самую силу — просто испарилось. И не знаю, что обиднее — ее слова, этот испуг в глазах, или то, что я из-за них в самом себе усомнился.