В этом январе, когда МГУ отмечал свое 270-летие, "Первому университетскому" прислали самое необычное поздравление Московскому университету - из зоны специальной военной операции. Под звуки работы артиллерии один из бойцов российской армии, держа флаг МГУ, поздравил университет с праздником.
Наш канал нашел бойца и пообщался с ним: как оказалось, это аспирант философского факультета МГУ. "Первый университетский" узнал о том, как он принял решение делом поддержать свою страну, что самое страшное по ту сторону и что философ может понять, убегая от вражеского дрона.
— Какой факультет МГУ ты окончил до аспирантуры?
– Я в свое время поступил еще на философский факультет МГУ. Сейчас не вспомню, почему пошел именно туда - кажется, я выиграл олимпиаду по обществознанию в 11-м классе. У меня был выбор - ВШЭ или МГУ. Я выбрал МГУ, поступил на философский, но, пока учился, от него отделился факультет политологии и я окончил уже его. А потом вернулся в аспирантуру на философский факультет, поскольку там осталась кафедра философии политики и права. Она пересекается с тем, чем я занимался, да и часть преподавателей там осталась.
– Почему именно философский?
– Философия – это наука о предельных основаниях бытия. Это одно из ее определений. Есть, конечно, и другие. Но сам факт, что ставятся вопросы о предельных основаниях бытия, общих для разных сфер знания, мне был интересен. Зарабатываю я как юрист – окончил магистратуру юридического факультета в Вышке. А философия – для души.
– Как ты вспоминаешь учёбу в МГУ?
– С одной стороны, это было самое кайфовое время. С другой – думаю, может быть, стоило больше внимания уделять учебе, думать о будущем, развиваться, участвовать в активностях, которые могли бы пригодиться. Но в то же время – балдели, кайфовали, такого уже не повторится. Это было самое беззаботное и приятное время в жизни.
— Насколько я понимаю, ты не сразу решил идти в аспирантуру, а спустя время. Что стало мотивацией?
– Я понял, что у меня в жизни наступила некая стабильность: работа, быт, всё устоялось. И мне не хватало общения – академического, околоакадемического, ощущения внутреннего прогресса. Я вспомнил, что всё это было, когда я учился. И решил, что хочу вернуться.
– Аспирантура смогла это дать?
– Да, безусловно. Я получил там всё, что хотел. Сейчас меня поддерживают и преподаватели, и товарищи. Говорят: «Возвращайся, ты нам еще пригодишься». Мне это очень приятно.
– Чем ты занимался до того, как подписал контракт?
– После выпуска из магистратуры я работал юристом в государственной корпорации, а затем ушел в частный сектор, занимался юридическим сопровождением.
– Ты помнишь день или час, когда решил отправиться добровольцем?
– Это был растянутый во времени процесс. Много колебался. Сначала подумал – не готов. Но этот вопрос стал возвращаться. Постепенно амплитуда внутреннего конфликта нарастала. В какой-то момент понимаешь: ты не можешь забыть, что у тебя этот вопрос возникал. Значит, проще уже пойти. Я рассчитывал, что пойду на три месяца, посмотрю своими глазами, как всё происходит, и вернусь. Но всё пошло не по плану. Когда приехал, узнал, что теперь минимум шесть месяцев. Разворачиваться и уезжать было уже бессмысленно. Оформился на шесть. Это была служба в батальоне БАРС, но мы особенно в боевых действиях не участвовали. Стояли на позициях на случай наступления. В итоге противник пошёл в наступление не через нас, а в другом районе.
– Вернувшись, ты снова устроился на работу?
– Да, попробовал поработать на старом месте, два месяца поработал. Но всё время общался с теми ребятами, с которыми познакомился там.
– То есть ты послужил шесть месяцев, вернулся, и снова решил идти?
– Да. Было два момента. Во-первых, ничего не закончилось. Контрнаступление шло просто на другом участке. Во-вторых, вопрос: «Ну и что? Ты был, и что дальше? Вы победили, что ли?». Ну и третий момент – на моём участке не было активных действий. Я подумал: «В принципе, я вывожу. Можно попробовать что-нибудь посерьезнее». Решил пойти уже по контракту, в регулярные Вооруженные силы.
– Когда ты первый раз шёл, мотивация была – показать себе, что не испугался?
– Мотивация была многослойная. Да, показать, что не испугался – это стало решающим на стадии колебаний. Но были и другие слои, более глубинные. В 2022 году, после мобилизации, стало ясно, что государство, страна обращается к гражданам напрямую. Кто хочет - идет. Было что-то подобное тому, когда в детстве во дворе видишь, что ребята из другого двора нападают на твоих. И ты не можешь остаться в стороне, потому что "наших бьют".
– То есть это патриотизм, который нужно подтвердить делом?
– Да. Я всегда считал себя патриотом. Увлекался военной техникой, ездил на выставки. Интересовался машиностроением, знал все образцы. Если была возможность, ездил к друзьям, участвовал.
– Можно ли сказать, что на твое решение повлияла философия?
– Да, это тоже важный фактор. Тему диссертации, связанную с войной, я определил еще до СВО, после 2021 года. И в студенчестве я писал работы по военной безопасности. Мне всегда это было интересно. И ещё – это самое масштабное боевое действие со времён Второй мировой. Где, как не там, можно всё увидеть, узнать. Чтобы потом говорить об этом авторитетно. Понимаю, что многие военные теоретики сами нигде не были, но, может быть, у меня не такие способности, как у них. Поэтому я решил, что личный опыт мне не повредит.
— Расскажи, в чем заключается твоя работа там?
— Я командир взвода в одном из подразделений парашютно-десантного полка. Занимаемся мы огневой поддержкой. То есть это и не штурмовое подразделение, но и не тыловое. Есть возможность посмотреть, как всё происходит, и, наверное, при этом рисковать меньше, чем некоторым другим приходится.
– Некоторым другим – это штурмовикам?
– Да.
– Ну а, допустим, если говорить про опасность, то условный дрон тебе может прилететь?
– Да. Дроны, кстати, FPV-дроны, в последнее время залетают всё дальше и дальше — даже в те места, где раньше считалось безопасно ездить. Это может быть как атака на автомобили, в которых едет какой-нибудь офицер, либо тыловой, так и боец, который едет на передовую или с передовой. Тут разницы нет. То есть дроны — это, в каком-то смысле, общая опасность для всех, кто там находится. Есть где-то километров 30 от линии боевого соприкосновения опасная зона, в которой внезапно может что-то случиться. Но общая закономерность такая: чем ближе к передовой — тем опаснее.
– Что от тебя твоя работа требует — физически и морально?
– Ну, физически, скажем так… так как я офицер, физической работы требуется в меньшей степени. А морально… Самое главное — чтобы твои люди были живы и здоровы. К сожалению, это не всегда получается. И, к сожалению, не всегда это от тебя зависит. Бывает, что ты не можешь повлиять. К счастью, у меня не было такого, чтобы из-за моих ошибок что-то такое произошло. Но было такое, что я не мог повлиять.
– Это как?
– Допустим, у нас есть какая-то техника или средства. Есть бронемашина «Тигр». У меня есть подчиненный — водитель этого «Тигра». И командование высшее считает, что этот «Тигр» сейчас нужнее не нам, а штурмовой роте. Они говорят: «Дайте “Тигр” вместе с водителем». Отсаживают туда восемь штурмовиков и отправляют его, грубо говоря, в тыл к противнику. Ну, «Тигр» не доехал. Водитель пропал без вести. Воспрепятствовать этому я никак не мог.
– Что в эти моменты испытываешь?
– Растерянность, бессилие. Я, наверное, хотел бы сказать еще «желание отомстить», но оно такое размытое. Злость на противника прибавляется, наверное.
– Когда к нам в школе приходили ветераны Великой Отечественной, у нас сто процентов находился человек, который спрашивал: «Вы убивали немца?». Случалось ли тебе убивать солдат противника?
– Нет.
– А опосредованно?
– Армия — большой механизм, и там каждый винтик принимает участие. Поэтому, наверное, неправильно будет говорить, что нет. Я тоже являюсь винтиком этого механизма.
– Что оказалось там самым страшным?
– Смерти товарищей. Когда ты понимаешь, что человек не вернётся. И это может происходить много раз, но с каждым разом, как ни странно, эмоции не притупляются, а наоборот становятся острее. А потом начинаешь вспоминать с теплотой какие-то моменты, когда они были еще живы. Возможно, когда пройдет больше времени, я пойму, что всё закончилось, и у меня сформируется какое-то целостное отношение.
– Что самое неожиданное там?
– Я, наверное, чуть-чуть отвечу по-другому — не на этот вопрос напрямую. Самое неожиданное — в том, что почти ничего неожиданного нет. Сейчас, при нынешнем развитии мобильных гаджетов и соцсетей, контента столько, что любой желающий может составить себе представление о том, что там происходит. И примерно на 90% оно будет верным.
– Чему философ там может научиться?
– Я не чувствую себя каким-то авторитетом, чтобы что-то утверждать. У меня самого больше вопросов, чем ответов. Но, кстати, это, возможно, и правильное состояние. Возможно, человек в условиях боевых действий сталкивается с опасностью — массово, все сталкиваются. Жизнь может оборваться в любой момент. Если это состояние осознать, оно, возможно, может чем-то помочь философскому.
– В смысле постоянное ощущение стресса?
– Нет, ощущение конечности жизни. Что человек, как говорил Воланд, внезапно смертен. Это действительно экстенсивный опыт, который меняет. Но я не уверен, что ты для себя его можешь достаточно ярко представить, чтобы все необходимые внутренние процессы произошли. Но я очень надеюсь, что я не изменился.
– Не изменился?
– Да, не изменился.
– Ты надеешься?
– Да. Внутренний, грубо говоря, наблюдатель — внутренний голос — вроде бы точно такой же. Я узнал много новой информации, в том числе неприятной, травмирующей, шокирующей. Но на самого познающего субъекта она, кажется, не повлияла. И это хорошо. Сейчас, может, есть некое противоречие: философ, по идее, должен идти за изменением, а я радуюсь, что у меня этого изменения не произошло. Может, в этом и есть противоречие, но так и есть. Я думал, что нужно идти за изменением, но когда мне кажется, что оно не произошло — я этому рад.
– Есть ли философ, которого ты стал лучше понимать, попав туда? Или просто идеи, которые ты как-то переосмыслил?
– Мне кажется, у меня просто ещё не завершена эта арка. Каких-то суммирующих изменений пока нет. Думаю, нужно отдалиться, чтобы осмыслить. Пока только первые эмоциональные ощущения.
Это — кажущееся снижение ценности любых идеологических конструкций. Потому что вопросы жизни и смерти, исходы боя и войны в целом, как кажется, в минимальной степени от них зависят.
Есть философское осмысление, идеологический момент нашей правоты — с точки зрения международной, с точки зрения эволюции славянских народов. Но в зависимости от того, как всё закончится, а мы до сих пор этого не знаем, эти идеи могут звучать по-разному.
– Получается, у тебя своего рода разочарование в философии?
– Да, наверное. Если грубо говорить, то любые идеи — это умствование на досуге. Оно вообще никак не может повлиять на то, попадёт БПЛА в мотоцикл или в тебя, сможешь ты уклониться или нет.
Когда я вспоминаю книги Данилевского, Ильина, Бердяева — они правильные вещи писали. Но это один мир, одна планета. А то, что там — другая. Пока никак не состыковывается. Надеюсь, приду, осмыслю, что-то прочитаю, и у меня в голове щелкнет. Что я смогу по-другому прочитать тот же текст. Пока этого нет.
Раньше я думал, что философия — это истина, как у Платона. Что есть философия жизни, позитивизм, аналитическая философия, прагматизм — и это определяет жизнь. У американцев — прагматизм, поэтому они деловые. А у нас — «Очарованный странник» Лескова, Достоевский, поэтому мы любим пострадать. А сейчас я понял, что у кого дрон дальше и точнее летит — тот и напишет философию.
— А с технической точки зрения что тебя удивляет в современных боевых действиях?
— Раньше считалось, что войны двигают развитие науки и техники — именно военных технологий, которые потом переходят в гражданскую сферу. А здесь наоборот: технологии из гражданской сферы меняют ход военных действий.
Самый очевидный пример — это коммерческие дроны. Они изначально предназначались для съёмки свадеб, а у нас с их помощью корректируют артиллерию, доставляют воду, Сникерсы на передний край. И это только часть. Starlink — тоже пример.
– Расскажи про свою кандидатскую. Насколько я понял, она у тебя связана с войной?
– Да. Про неё пока мало что можно сказать. Тему утвердили осенью 2021-го, когда я только поступил в аспирантуру. Она была связана с концепциями войны в западной политической мысли. Но после этого я ушёл на СВО. И понял, что по возвращении буду просить на заседании кафедры сменить тему на более актуальную — связанную уже с СВО.
Пока непонятно, какая будет конкретная новизна, но теоретическая связанность с предшествующей традицией останется. Название и направление еще будут обсуждаться. Пока можно сказать, что вопрос поставлен на паузу.
Хотелось бы проследить, как наше общество, наш народ отреагировал на вызовы, как менялся. Я сам наблюдал, какие люди приходят, с какими историями, как они реагируют. Это всё тоже часть предмета.
– Нет ли у тебя внутреннего диссонанса? Всё-таки классическая философия достаточно гуманистична. Нет ли у тебя противоречия между тем, чем ты занимался в бакалавриате, и тем, что делаешь сейчас?
– Ну, в философии всегда были разделы, связанные с войной. Геополитика, например. Шмитт, Хаусхофер, теория противостояния моря и суши, Хартланд — всё это часть философии.
Логика, онтология, геополитика — разные разделы. Но если задуматься, да, они антагонистичны гуманистическим подходам. Геополитика допускает, что ради абстрактной конструкции (возрождение державы и прочее) можно оправдать массовое насилие. А заканчивается это кишками на деревьях после удара БПЛА.
Мне ещё предстоит это как-то уложить в голове. Я могу сказать одно: раз война — объективный феномен в природе человека, значит, есть потребность это осмысливать. Как бы чудовищно это ни звучало, мы этим примиряемся с реальностью. Осмысляем, отдаляясь и глядя шире.
И ещё: если бы не эти теории, не концепции, всё происходящее было бы бессмысленно. А так они придают смысл. Даже тем, кто в этом участвует.
Я считаю, что исторически и философски Россия права в этой ситуации. Мы пытались договориться с Западом, шли навстречу, пускали веяния, даже не самые подходящие нашим людям. Путин первые 20 лет пытался найти общий язык. Возможно, геополитики правы: дело не в устройстве государства, а в вековом противостоянии. Россия — уникальная цивилизация, часть Запада, но не Запад. С религиозной, географической, природной точки зрения — мы особенные. И Россия — слабейшая сторона, сторона обороняющаяся.
– То есть ты не можешь сейчас провести чёткий мостик от происходящего к гуманистическим философским традициям?
– Нет. И честно скажу: я пока не видел, чтобы кто-то из современных авторов это сделал эффективно. Думаю, осмысление ещё впереди. Думаю, многое будет зависеть от будущего.
Если мы станем этнографическим материалом для новых процессов на территории Евразии — в учебниках нас будут описывать так же, как каких-нибудь зулусов. Если Россия выстоит и скажет новое слово человечеству, как этого ждали Достоевский, Данилевский, Леонтьев — всё это приобретёт смысл.
– То есть «кто сильнее, тот и прав»?
– Нет. Вопрос тоньше. Сейчас у нас экзамен на зрелость общества. Гармония всего: вооружений, психологии, способности к коллективным действиям. Но при этом не топорное, а подлинное единомыслие.
Думаю, что прав не тот, кто сильнее, а тот, чей социум более исторически зрелый. Он и победит, и сможет дать какие-то плоды, полезные для всего человечества. Наша задача сейчас — пройти трудный этап, стать сильнее, в чём-то перейти на новый уровень развития. И, в принципе, уже сейчас можно увидеть зачатки как хорошего, так и плохого сценария. Пока ещё вопрос, какой из них реализуется.
— И финальное. Кем ты себя в первую очередь ощущаешь? Бойцом российской армии, аспирантом, выпускником, юристом, гражданином, патриотом?
— Больше всего я себя ощущаю обычным парнем, гражданским человеком...
— Гражданским? Ты же там находишься больше двух лет?
— Ну да, два с небольшим с хвостиком.
— Всё равно — гражданским человеком?
— Совершенно.
— Почему?
— Потому что мы не кадровые военные. Там прям чётко видно отличие — по общению, по всему, по дальнейшим планам, по поведению. А я - и такие, как я - мы пришли в армию уже после начала СВО. Мы принимаем на себя роль паровозиков, пришедших на помощь государству. Но у нас есть дома и семьи, есть гражданские профессии, которые мы не хотим окончательно терять.
Подписывайтесь на "Первый университетский" в Telegram!