---
Вечер был тихий и унылый, подобный тому чувству, которое объемлет душу при воспоминании о давно угасшей надежде. Окна столовой, выходившие в запущенный сад, стояли открытыми, и влажный, чуть горьковатый воздух предосенней ночи вливался в комнату, смешиваясь с запахом остывающего кушанья.
Сам ужин, надо сказать, с самого начала носил на себе печать какой-то обреченности. Суп, поданный старым, медлительным лакеем Фомой, чье лицо выражало глубокую, почти философскую скорбь, был тепловат и до безобразия прост. В его мутной глубине одиноко плавало несколько крупинок перловой крупы, напоминая мне заброшенные жемчужины в водах забытого пруда.
Хозяйка дома, Анна Петровна, дама еще не старая, но уже утратившая всякую бодрость духа, сидела во главе стола с видом кроткого мученичества. Она изредка обращалась к своему супругу, Степану Аркадьевичу, господину плотному и молчаливому, но тот лишь мычал что-то в ответ, не отрывая взора от своей тарелки, словно ища в ней разгадки всем земным невзгодам.
Беседа наша, вялая и прерывистая, казалось, цеплялась за самые ничтожные предлоги, чтобы тотчас же оборваться и упасть в томительное молчание, нарушаемое лишь однообразным тиканьем стенных часов. Мы говорили о погоде, о неурожае, о соседях — говорили так, как будто исполняли тяжелую, но необходимую повинность.
Когда же подали главное блюдо — жесткую, пересушенную телятину в сопровождении бледных, безжизненных овощей, — на меня напала та особенная тоска, которую можно назвать тоской русского человека за столом. Вкус этого мяса был столь же невыразителен, сколь и выражение лица Степана Аркадьевича. Вино, кисловатое и холодное, не согревало сердца, а лишь усугубляло общее чувство неловкости и смутной досады.
Я глядел в темный прямоугольник окна, на фоне которого медленно качались мокрые ветки старой липы, и думал о том, как странно и печально устроена жизнь. Вот сидят люди, не глупые от природы, не злые, а, быть может, даже и добрые, но все между ними умерло или заснуло непробудным сном. И этот неудачный ужин был лишь внешним символом той внутренней, неудавшейся трапезы, которую они вкушали друг с другом изо дня в день.
Мы встали из-за стола рано, с облегчением, словно свершив некий тяжкий обряд. И долго еще потом, лежа в своей комнате и прислушиваясь к заунывному свисту ветра в печной трубе, я чувствовал во рту тот привкус безнадежности и остывшей телятины, который, казалось, навсегда въелся в стены этого гостеприимного, но безрадостного дома.