Здравствуйте, друзья! Сегодня вас ждёт история о двух тяжелых битвах, которые сейчас ведут два известных человека, и о двух абсолютно разных подходах к боли. И, конечно, о том, почему один подход вызывает у части публики искреннее сочувствие, а второй — вопросы и даже подозрения в излишнем внимании к себе.
Начнем сразу с того, кто не боится быть откровенным. Маргарита Симоньян выходит в публичное пространство с самым интимным и пугающим: она объявляет о начале курса химиотерапии. Казалось бы, такая честность должна вызвать мгновенную волну безоговорочной поддержки.
Но нет. Маргарита сразу же ставит условия:
«Пожалуйста, не пишите: „Все будет хорошо“. <…> Императивно утверждать, что все обязательно будет хорошо — это, мне кажется, непозволительная такая дерзость по отношению к Нему. Я принимаю любую Его волю».
Вот в этом заявлении, которое на первый взгляд кажется образцом смирения, и кроется главная точка, где у части публики возникли вопросы и сомнения.
Человек, который только что раскрыл свою душу миру, тут же пытается этот мир контролировать. Ты приходишь, рассказываешь о своем самом страшном, но при этом устанавливаешь правила, как именно окружающие должны выражать тебе сочувствие.
Именно здесь у части публики возникли вопросы и сомнения.
Звучит критика, в том числе в комментариях: «Каждый шаг выкладывает в медиа пространство, а потом — не пишите, не говорите, не комментируйте». Или: «Если бы сама постоянно не рассказывала об этом, никто бы и не знал о твоих проблемах со здоровьем».
Это классическая ситуация, когда публичное страдание, выставленное на всеобщее обозрение, перестает быть актом исповеди и начинает восприниматься как инструмент. Инструмент для привлечения внимания, для управления симпатией, и, чего уж греха таить, для продвижения собственных проектов. Ведь как не обратить внимание на комментарий одного из читателей: «Но книгу как не прорекламировать? Эх, Симоньян».
Когда человек, переживший невероятную личную трагедию (последовавшая затяжная болезнь супруга, а затем и собственная борьба), выходит к публике, он должен быть готов к безусловному принятию. Но когда ты сам превращаешь свою жизнь в ежедневный репортаж, то неудивительно, что зрители начинают комментировать каждый твой шаг, включая самый болезненный. Они видят не только борьбу, но и чрезмерную потребность во внимании, похвале и словах поддержки.
Даже ее слова о принятии воли Господа воспринимаются неоднозначно: «Она и за господа решает?!» — пишет другой читатель. Вся эта публичная борьба, приправленная тяжелыми философскими рассуждениями и призывом к молитве, выглядит как Торг с Милосердием, который ведется публично, а не в тишине личного пространства.
Стоицизм старой школы: самочувствие «терпимое» и двери на замок
А теперь давайте посмотрим на другой пример. Пример, который служит идеальным, практически зеркальным, противопоставлением.
Речь идет о великолепном актере, звезде «Молодежки» Анатолии Лобоцком.
В свои 66 лет артист борется с серьезной, рецидивирующей проблемой: после того, как ему удалили часть легкого из-за онкологического заболевания, недуг успел затронуть другие органы. Новость о быстрорастущей опухоли просачивается в прессу. Журналисты, конечно, тут же связались с ним.
И вот тут Лобоцкий делает ход, который вызывает уважение и восхищение у той самой публики, что критикует публичность.
Как сообщает "СтарХит", артист делиться подробностями категорически отказался и заявил, что о новостях в прессе ничего не знает. Категорически.
Его комментарий? Максимально сдержанный, скупой и невероятно достойный:
«Я никаких комментариев по поводу своего здоровья давать не собираюсь. Что там распространяется, не знаю. Самочувствие терпимое, насколько это может быть в 66 лет», — сказал Анатолий Анатольевич.
Никаких ссылок на высшие силы, никаких призывов к молитве, никаких указаний, что писать, а что нет. Ни слова жалобы. Просто констатация факта: есть проблемы, как и у всех в его возрасте, но выносить это на публику я не буду.
Это позиция Гордого Молчания. Позиция человека, который понимает: моя боль принадлежит мне и моей семье. Его борьба — это не повод для широкой огласки, это не инструмент для увеличения популярности. Это сугубо личное дело.
Посмотрите на реакцию публики. Здесь нет подозрений в погоне за вниманием. Есть только пожелания здоровья, признание таланта и уважение к его человеческим качествам:
«Красавец мужчина, удачи во всём. И долгие ЛЕТА!», «безумно талантливый с удовольствием в своё время бывала в Маяковке на постановках с его участием ❤».
Его скромность и сдержанность автоматически придают его борьбе вес и подлинность. Он не просит жалости, поэтому ему хочется сочувствовать вдвойне.
Урок в двух действиях: причины народного непринятия
Вся эта ситуация — идеальный урок о границах и медийном поведении.
Симоньян совершает ту ошибку, которую часто совершают публичные люди, живущие в эпоху социальных сетей: она считает, что может привлекать внимание, выставляя себя напоказ, но при этом сохранить контроль над чувствами и реакциями окружающих. Она хочет быть максимально открытой, но при этом защищенной от критики.
Так не бывает.
Когда ты выкладываешь свой самый интимный страх, ты отдаешь его на суд публики. И публика, избалованная чужими историями, тут же ищет подвох.
Один из читателей подмечает: «Каждый шаг выкладывает в медиа пространство, а потом — не пишите, не говорите, не комментируйте». Другой добавляет: «Вроде взрослая и состоявшаяся баба, а какая-то чрезмерная потребность, чтобы ее поддерживали вниманием, похвалой, словами поддержки. Бред какой-то».
Лобоцкий же действует по канонам старой школы: актер должен играть на сцене, а не в жизни. Он ставит невидимый, но прочный заслон между собой и миром. Он отказывается использовать свою боль как щит от критики. Он оставляет публике только свое мастерство, а свою человечность защищает частной жизнью.
Похоже, люди устали от бесконечных публичных откровений, от «реалити» страданий. В мире, где каждый второй блогер рассказывает о своих проблемах, чтобы привлечь внимание, настоящая боль, выставленная напоказ, обесценивается.
Именно поэтому «самочувствие терпимое» звучит для русского человека куда убедительнее и достойнее, чем многословное, даже высокопарное, объявление о начале лечения с обязательным призывом прочитать новую книгу.
По сути, Лобоцкий, даже молча, кричит: «Я сам справлюсь. Уважайте мою тишину». А Симоньян, как будто говорит: «Смотрите, как мне больно. Не смейте говорить мне, что это пройдет, пока я не сделаю свое заявление».
Публика всегда ценит стоицизм. В нашем обществе, которое пережило столько потрясений, умение держать удар с достоинством — это гораздо большая валюта, чем любое количество искренних (или не очень) переживаний в личном блоге.
А теперь вопросы к вам, дорогие читатели:
Как вы считаете, является ли отказ Анатолия Лобоцкого от комментариев о своем здоровье проявлением истинной силы духа или это просто старая актерская традиция, не желающая смешивать искусство и личную жизнь?
И каким методом борьбы вы бы воспользовались, оказавшись в подобной ситуации: публичным, как у Симоньян (с микрофоном и условиями), или не афишируемым, как у Лобоцкого (гордое молчание)?
Жду вас в комментариях.
Больше подробностей в моем Telegram-канале Обсудим звезд с Малиновской. Заглядывайте!
Если не читали: