В течение более чем двух столетий Торквато Тассо почти безраздельно царил над европейской литературой. Имя Тассо стояло рядом с именами Гомера и Вергилия, главный его труд «Освобожденный Иерусалим», поэма о первом крестовом походе, - рядом с «Илиадой» и «Энеидой». Ему, так счи-талось, удалось достичь того, что было главной целью классицизма: влить в античную форму новое вино, одухотворить ее пафосом новой эпохи - создать эпос не только ратного, но и религиозного подвига. Пока эпосу возда-вался почет как наивысшему из жанров, почет воздавался и творцу «Освобо-жденного Иерусалима»: для создателей национальных эпопей, для Вольтера с его «Генриадой» и для Хераскова с его «Россиадой», он оставался непрере-каемым авторитетом. Он не сошел с пьедестала и для романтиков, но они це-нили его не столько как эпического поэта, сколько как поэта вообще, поэта с большой буквы, видели в нем своего рода символ поэзии.
Невзгоды его личной судьбы были осмыслены как пример рокового и не-избежного конфликта гения и действительности. В начале XIX в. в Париже вышла весьма характерная для духовного климата предромантической и ро-мантической эпохи книга - «Великие и несчастные поэты», где Тассо вновь был поставлен рядом с Гомером как равный ему уже не поэзией только, но и судьбой. «Кому неизвестны несчастья, - говорилось в ней, - постигнувшие сего знаменитого человека, прославившего Италию, - поэта, которому дивятся все, умеющие ценить таланты? После имени Гомера имя Тассо без вся-кого сомнения занимает первое место в списке великих поэтов, страдающих под игом несчастия. Красноречивейшие писатели наперерыв превозносили его творения, оплакивали бедственную жизнь его».
Одним из таких «красноречивейших писателей» был Гете, посвятивший
Тассо одну из лучших своих драм. Хотел писать о нем пьесу Шелли, диалог ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Тассо и демона включил в состав своих «Нравственных очерков» Леопарди, в России с пьесы о Тассо началась громкая и скоротечная слава Нестора Ку-кольника. А стихотворным произведениям, великим и малым, вдохновлен-ным образом поэта-страдальца, трудно найти счет: среди самых известных - поэма Байрона («Жалоба Тассо») и элегия Батюшкова («Умирающий Тасс»).
Надо признать, что жизнь Тассо давала для такого ее осмысления немалые основания: счастливой ее не назовешь. Начнем с того, что она была лишена основного - домашней, семейной опоры. Это была жизнь бесприютная и ски-тальческая, без своего очага и угла. Только в самом раннем детстве дело обстояло иначе: прошло оно на юге Италии, сначала в Сорренто (где Тассо родился 11 марта 1544 г.), затем в Салерно, затем в Неаполе, куда перевозил свою семью отец Торквато, Бернардо Тассо, известный поэт и секретарь Ферранте Сансеверино князя Салернского. Отца Торквато, впрочем, видел в это время редко: сначала дела службы удерживали его вдали от семьи, а затем он последовал в изгнание за своим патроном, не угодившим неаполитанскому вице-королю. В 1554 г. Бернардо выписал сына к себе в Рим, а жена и старшая дочь остались в Неаполе, где шла тяжба о невыплаченном приданом (она останется затем в наследство Торквато). Семья так и не соединилась: в начале 1556 г.
Порция, мать Торквато, скончалась, и в августе того же года Бернардо, объя-вленный изменником, был вынужден покинуть и Рим. С этих пор и начались скитания Тассо, сначала вслед за отцом, а вскоре и собственные.
В Пезаро и Урбино он впервые знакомится с княжеским двором, в Венеции - с таким своеобразным сообществом литераторов и ученых, порождением позднего Ренессанса, как академия, в Падуе слушает университетский курс (с 1560 г.) права и философии. К этим же годам относится и его литературный дебют: в 1561 г. появляются в печати его сонеты, а в следующем - рыцарская поэма «Ринальдо» (и тогда же, едва выйдя из отрочества, он совершает первый подступ к поэме о взятии Иерусалима). В 1565 г. заканчива-ется его учеба и начинается придворная служба: сначала у кардинала Луид-
жи дʼЭсте, затем (с 1571 г.) - у Альфонсо ІІ дʼЭсте, герцога Феррары.
Феррара надолго становится его домом и первое феррарское десятилетие - это самый мирный и радостный период его жизни. Необременительная служба (собственно, других обязанностей, кроме сочинения стихов на заказ, у него не было), блестящий двор, просвещенные и доброжелательные покровители (особенно сестры герцога, Лукреция и Элеонора) - не удиви-тельно, что с этим временем совпал и наивысший творческий подъем. Тассо заканчивает «Освобожденный Иерусалим», пишет «Аминту», лучшая и большая часть его лирики создана в эти годы. Казалось бы, обретен прочный и надежный приют.
Именно здесь, однако, Тассо подстерегала страшная беда - душевная бо-лезнь. К середине 70-х годов у него стали обнаруживаться все более явные признаки мании преследования: болезненная подозрительность, переходя-щая в навязчивые страхи и разрешившаяся в один июньский день 1577 г. приступом безумия - на глазах Лукреции д'Эсте он напал с ножом на слугу.
Подвергнутый аресту в герцогском дворце, он в ночь на 27 июля бежал, пе-реодевшись в чужое платье, и отправился через всю Италию в Сорренто, к сестре, где, не доверяя и ей, также поначалу выдавал себя за другого. Но и здесь, даже убедившись в родственной преданности Корнелии, он долго не задержался и следующие полтора года прошли в метаниях между Римом, Мантуей, Падуей, Венецией, Пезаро, Турином, пока в феврале 1579 г. он вновь не оказался в Ферраре в канун бракосочетания герцога и Маргариты Гонзага. В разгар свадебных торжеств, 11 марта, в день его тридцатипятиле-тия им вновь овладело безумие, он обрушился с угрозами на придворных и был отправлен не в тюрьму даже, а в лечебницу, где его как буйнопомешан-ного посадили на цепь.
Семь лет и четыре месяца провел Тассо в Св. Анне и именно эти годы за-ключения, главным образом, они, сообщили ему в потомстве репутацию «страдальца». Не все время, однако, заключение было одинаково суровым: спустя 14 месяцев Тассо отвели для проживания несколько комнат и разрешили принимать посетителей. Душевное его состояние оставалось очень тя-желым: болезнь становилась все мучительнее (ко всему прочему прибави-лись галлюцинации) и всего мучительнее была несвобода. В периоды просветления Тассо работал: вел обширную переписку, писал диалоги, издавал то, что было создано раньше. И все время рвался на свободу, искал все новых и новых заступников и ходатаев: таковой нашелся лишь в июле 1586 г. - Винченцо Гонзага, шурин Альфонса II, - и увез Тассо с собой в Мантую.
Последние годы жизни вновь прошли в частых переездах. Тассо по-прежнему много писал: переделывал прежнее (в том числе главный свой труд, сме-нивший даже название: «Освобожденный» на «Завоеванный»), создавал новое (трагедия «Король Торрисмондо» и несколько поэм, среди которых выделяется «Сотворение мира»). Умер он 25 апреля 1595 г. в Риме, куда из Неаполя его вызвал папа римский Климент VIII, пообещав пенсион и высшую почесть, доступную поэту - венчание лавровым венком. Несостоявше-еся капитолийское торжество - это как бы последний удар в его богатой
злоключениями жизни.
Эта жизнь, едва успев завершиться в монастыре Сант Онофрио на Яни-кульском холме, стала превращаться в легенду. Легенда о том, что Тассо притворялся безумным, чтобы избегнуть преследования завистников, возникла уже в первые годы XVII в., а легенде о любви Тассо к Элеоноре д'Эсте, сестре герцога Альфонсо, положил начало Джамбаттиста Мансо, первый биограф и друг Тассо. Роковая и трагическая страсть, безумие и темница как расплата за нее - эти темы составили основное содержание тассовской мифоло-гии (и в добавление к ним - жизнь, прошедшая в скитаниях, и смерть накануне высшего торжества) и определили образ Тассо на протяжении нескольких веков, образ, в котором прочно и причудливо соединились истина и вы-мысел. Трезвая и здравомыслящая наука конца XIX в. попыталась их разъе-динить: при этом обнаружилось, что Тассо на самом деле страдал душевной болезнью и его семилетнее заключение при всей жестокости оного как меди-цинской меры не было просто местью завистников или карой высокопостав-ленных гонителей; в то же время любовь к герцогской сестре никакими достоверными свидетельствами не подтвердилась, и даже капитолийская коронация не была с таким драматическим эффектом, как это изображал, скажем, в своей элегии Батюшков, остановлена смертью (Тассо приехал в Рим в ноябре 1594 г., почти за полгода до кончины). Многое из того, чем оказалась дополнена и расцвечена биография Тассо, относится к темам и образам, издавна сопутствующим поэзии: скажем, любовь к даме, чье положение в обществе многими ступенями выше влюбленного в нее поэта - общее место европейской лирики, начиная с провансальских трубадуров, и такое же общее место - запоздалый приход признания и славы. И Данте лавровый вено возложили на уже остывшее чело.
Все это так, однако, где же ответ на вопрос, почему именно на Тассо из стольких страдавших и любивших, лишенных родины и признания поэтов пал выбор, почему именно его образ вырос до размеров символа? Ни случай-ности, ни произвола здесь нет. Во-первых, сам Тассо жаловался на свою судьбу так часто и охотно, как, пожалуй, никто другой до него:
...Злой рок мне с матерью велел в разлуке быть И в жалком сиротстве испытывать страданья!
Я помню, как она лила потоки слез,
Как были пламенны о мне ее моленья;
Но ветр тогда же их рассеял и унес - И скоро час пробил со мною разлученья!
И рок, жестокий рок, в завете мне своем
Судил с ней более уж не иметь свиданья!.
За убегающим, увы! моим отцом,
Малютка, я побрел в далекий край изгнанья.
В ужасной нищете, среди жестоких бед Возрос и испытал я рано все мученья!
Мне даже время враг: болезнь и старость лет
Еще умножили страдальца злоключенья!
Так он вспоминал о прошедшей жизни в знаменитой канцоне «К Метав-ру» (мы ее цитируем в переводе 1829 г., принадлежащем А. А. Волкову), кан-цоне, написанной в то время, когда Тассо вершил свой извилистый путь по городам Италии от первой феррарской темницы ко второй. Иначе он свою жизнь не представлял и не мыслил и именно такой ее образ передал потом-кам: часть монолога Тасса в элегии Батюшкова представляет собой вообще довольно близкое к оригиналу переложение канцоны «К Метавру» (От самой юности игралище людей, / Младенцем был уже изгнанник; / Под небом сладостным Италии моей// Скитаяся, как бедный странник... / Сорренто!
Колыбель моих несчастных дней, / Где я в ночи, как трепетный Асканий, / Отторжен был судьбой от матери моей, / От сладостных объятий и лобза-Hии...).
Но одних жалоб мало, как мало и одних несчастий. Жизнь Тассо - это жизнь человека, не умеющего быть счастливым, несчастного даже тогда, когда никаких несчастий нет и не предвидится, не уверенного ни в чем - ни в себе, ни в окружающих, способного донести на самого себя в инквизицию, поскольку только так он может убедиться, что ему ничего со стороны инквизи-ции не угрожает (такой случай был в 1575 г.). Не уверен он был и в том, что выходило из-под его пера. Над «Освобожденным Иерусалимом» Тассо работал добрых полтора десятилетия, наконец полностью его закончил, но и не подумал отдать в печать - он отдал его на суд знатоков и год за годом обсуждал с ними, и устно, и в письмах, чего ему не хватает, чтобы считаться безупречным как с точки зрения поэтического искусства, так и с точки зрения христианской нравственности. Этой предварительной апробации не было видно конца и единственное, что смогло заставить Тассо прервать ее - это пиратские издания, начавшие появляться одно за другим в 1579 и 1580 гг. Но и публикация не остановила этого искоренения пороков, истинных или (по большей части) мнимых, и Тассо не успокоился, пока не погубил свой «Иеру-салим» окончательно, превратив его из «Освобожденного» в «Завоеванный».
Причины такого отношения к себе и к своим произведениям (речь здесь идет, необходимо подчеркнуть, не о взыскательности, во всяком случае не только о ней, а о мнительности) указать не трудно - причины и личные, и внеличные. Личные - это болезнь, а внеличные - это тот процесс (тоже весьма болезненный) переоценки идейных и культурных ценностей, который мы теперь называем концом Возрождения и началом эпохи Контрре-формации. Он в конечном счете привел к утверждению в жизни и в культуре авторитарного идеала, т.е., с одной стороны, отчужденного от личности, а с другой - обладающего по отношению к ней и к ее деятельности силой закона (в искусстве это проявилось созданием эстетики классицизма с ее системой общеобязательных и неизменных правил). Тассо оказался в самом центре этого культурного катаклизма и на нем с его болезненно преувеличенной чувствительностью он сказался наиболее заметно - и на жизни его, и на творчестве. Но то, что в жизни было слабостью и несчастьем, в творче-стве стало силой и величием. Его творчество трагично, но это особый тра-гизм, трагизм раздвоенности, трагизм выбора (и невозможности сделать правильный выбор) между двумя системами ценностей, в равной степени привлекательных и в равной степени истинных, - между свободой и долгом, между любовью и подвигом, между красотой земной и красотой небесной. Это трагизм принципиально неразрешимого конфликта, ставшего фактом и ос-новным содержанием внутреннего мира. Тассо - один из первых, если не прямо первый в европейской литературе поэт пришедший к такому понима-нию трагедии. Почти одновременно с ним или чуть позже к такому же пони-манию пришли и другие - Шекспир, Сервантес, Кальдерон. Но отнюдь не хронологическое первенство сообщает Тассо особое место в истории литера-туры, а полное взаимное соответствие его жизни и его поэзии. Тассовский трагизм - общий и для него самого, и для его героев, этого нельзя сказать ни о Шекспире, ни о Сервантесе. Именно поэтому Торквато Тассо стал для ро-мантиков символом и воплощением поэзии: он был первым европейским по-этом, чья трагическая жизнь и трагическая поэзия говорили об одном и том же и на одном и том же языке - единство жизни и искусства поверх их неизбывного и рокового противостояния было для романтиков высшей целью.
Тассо стал классиком в ряду других классиков, когда окончательно ушла в прошлое и эта романтическая мечта.Тассо начал писать стихи в возрасте чрезвычайно юном, писал всю жизнь и написал очень много. Масштабы сделанного им в малой поэтической форме - 1708 стихотворений - даже трудно с чем-либо сопоставить. Издава-лась лирика Тассо, начиная с шестидесятых годов (впервые три его сонета появились в печати в 1561 г.; одна из первых значительных подборок - тридцать восемь сонетов, две канцоны и два мадригала - в собрании стихов Эфирных академиков, вышедшем в свет в 1567 г.). В конце восьмидесятых Тассо обдумывал издание своих стихотворений в трех разделах - любовные стихи, панегирики государям и знатным дамам, религиозные стихи (этим замыслом он делился с венецианским издателем Джолито). В девяностых начал этот план осуществлять: в 1591 г. вышла в свет первая часть, в 1593-м - вторая. Посмертно, в 1597 г., опубликованы «Духовные стихотворения». Издание 1593 г. Тассо сопроводил автокомментарием.
Применительно к тассовскому корпусу лирики не приходится говорить о существовании какой-либо унифицирующей идеи или структуры - и ввиду его обширности, и ввиду его разнородности. Единой книги, по образцу «кан-цоньере» Петрарки, Лоренцо Медичи, Боярдо, Бембо, у Тассо не сложилось.
TOPKBATO TACCO
У единой книги должна быть единая героиня - у Тассо героинь несколько, и они сменяют друг друга. Стихи начала шестидесятых стоят под знаком фер-рарской дамы Лукреции Бендидио, летом 1563 г. ее вытесняет мантуанка Лаура Пеперара - этот поэтический роман продлится дольше, двадцать лет, но с большими перерывами. Кроме того, в обширный корпус складываются любовные стихотворения, написанные на заказ. Ни Петрарку, ни Бембо в качестве автора таких стихов представить невозможно, но ни тот ни другой не были профессиональными поэтами в том смысле, в каком им был Тассо. Стихи были его службой, и если, к примеру, Винченцо Гонзага желал включить изящный сонет в число свадебных даров своей нареченной Маргарите Фар-незе, то Тассо выполнял это желание. Есть еще стихи на случай, есть духовные стихи, есть и шутливые - последних немного, но достаточно, чтобы поколебать единство тона.
Колеблется, и весьма ощутимо, также единство формы. Твердые формы, канонизированные итальянской поэтической традицией, такие, как сонет и канцона, оттесняет, особенно ощутимо в годы художественной зрелости, мадригал с его нерегламентированным объемом и свободной метрической струк-турой. Что до объема, то самый краткий тассовский мадригал - пять стихов, самые длинные - двадцать с небольшим. Чаще всего встречаются восьми или девятистишия. Строка - как традиционные одиннадцати- и семисложники, так и более редкие пять слогов. Рифмы чаще всего - либо смежные (с добавлением в мадригале с нечетным количеством строк начальной одинокой стро-ки: abbcc), либо тернарные с заключительным смежно зарифмованным дву-стишием (abbcddee). В сонете Тассо играет с объемом и количеством строф и подтачивает жесткость его структуры последовательным использованием ан-жанбемана - эту технику Тассо наследовал от Делла Казы, который вообще повлиял на него больше, чем какой-либо другой поэт XVI в.
Тематический и предметный мир тассовской лирики не отличается разно-образием. Это мир двора и академии. Академия поставляет ему собеседников, двор - персонажей. Все героини тассовской любовной поэзии родом отсюда, и здесь же родина и среда обитания героев и героинь его панегирической по-эзии и стихов на случай. Тон, скорее, ровный, без срывов в бездны отчаяния и без подъемов на вершины восторга; мрак окутывает только те тассовские сти-хи, в которых он вспоминает о перипетиях своей судьбы и взывает о помощи из-за стен своего узилища. Контрасты снимаются музыкальностью стиха, которой Тассо целенаправленно добивается (не случайно, многие его стихотворения либо с самого начала предполагали музыкальное сопровождение, либо обретали его впоследствии; среди композиторов, писавших музыку на тассов-ские стихи, нельзя не назвать Клаудио Монтеверди).
Остроумие ценится им больше, чем глубина. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, какое превращение постигло центральные для италь-янской лирики образы и понятия. Вот, к примеру, сонет (по форме еще вполне традиционный), которым открывается цикл Лукреции Бендидио:
Канонические для итальянского любовного сонета слова и сочетания слов: /'alma giovinetta, spirto gentile, miracol novo. Каноническое для итальян-
ской любовной поэзии явление возлюбленной - в образе ангела. Теперь, од-нако, она уже не ангел, а ангелочек. И она не возносит поэта в заоблачные вы-си, за пределы чувственного созерцания, как у стильновистов, Данте, Лоренцо Медичи, и даже не побуждает пристальнее вглядеться в собственные душевные глубины, как у Петрарки, - она всего лишь его вдохновляет. Ее ангелоподобие сполна исчерпывается ее способностью окрылить стих. Сис-темообразующий образ итальянской поэзии окончательно превратился в ме-тафору, и его метафоричность подчеркнута и остроумно обыграна.
Не менее остроумно высказанное в одном из мадригалов желание поэта превратиться в пчелу: сейчас он никак не может ранить сердце прекрасной дамы, а став пчелой, он, по крайней мере, ужалил бы ее белоснежную грудь и обрел бы самую сладостную из смертей. К сравнению с пчелой Тассо вообще возвращается не раз: в поцелуях возлюбленной он находит и сладость меда, и боль укуса; завидует пчеле, принявшей губы возлюбленной за розу. Впро-чем, завидует и бабочке, севшей возлюбленной на грудь. Повод к изящной
* Я вступил в радостный апрель моей жизни, / и юная моя душа / искала той красоты, / которая влечет к себе благородный дух. / В ту пору явилась мне донна, подобная / светлому анге-лочку; / она не показала крыльев, но, казалось бы, / дала крылья моему изящному стилю. / Чудо из чудес! Она даровала моему стиху, / а я ее имени гордое оперение, / и мы вместе отправи-лись в полет.
игре ума может дать что угодно: зеркало, в которое глядится дама, платок, который она потеряла, или лента, которую он сам у нее похитил. Дама в танце сняла перчатку - обнаженная на мгновение рука вызывает к жизни целый парад метафор: